Она идет по жизни, смеясь, изредка останавливаясь, чтобы поплакать.
Ее жизнь похожа на черновик: вихри заверений, водовороты работы, качели увлечений, рваные аккорды неоконченных свершений, одна-две светящихся крупицы нирваны и - раны.
Мужчин вообще она не любит, хотя некоторые отдельные индивидуумы ее определенно интересуют. Да и какая любовь, если - сам мужчина -Вознесенский обронил в порыве откровенности: "Мужчины сволочи, лишь хлюсты холосты", а мужчина Бродский заявил без околичностей: "Дерьмо - мужики. В теле, а духом слабы... Разбейте хоть пару стекол!.. Как только терпят бабы?!"
Клубнике со льдом она предпочитает персики, а если уж быть совсем честной - куриную ножку.
Ее любопытство и любознательность - проявления юности души и незрелости натуры. Ей нравится быть дилетантом.Как настоящий естествоиспытатель, она любит строить свою жизнь на пирамиде, перевернутой вершиной вниз. Необходимость балансировать на острие не всегда сочетается с широкомасштабными планами. Случается и грохнуться со всей конструкцией. Поделом, думает она - следи за центром тяжести! А вообще у нее полно пирамидок и кубиков.
Она энергична и неутомима. Отличаясь рационализмом и рассудительностью в беседах, она никогда не откажется от наслаждения пощипать струны своих эмоций, чаще минорных.
С завидной периодичностью приходит к ней желание поковыряться в себе. Тут черновик рискует стать чернухой, экспрессия - депрессией. Тогда возникают верлибры типа:
Если задуматься - все так бессмысленно.
В лучшем случае - мелко и пошло.
В худшем случае - мерзко и подло.
И можно было б пойти повеситься,
Но это как-то неэстетично.
Или вспороть себе вены.
Но это уж слишком пафосно.
И если подумать -
И это тоже -
Бессмысленно.
При этом явно слышится заунывная мелодия ее настроения - тихое смиренное отчаяние, перемежающееся лихорадочными безумными всплесками, похожими на приступы неудержимого веселья обреченного чахоточного существа. А как же - пассионарность рецессивна.
Она по-детски непосредственна. Так же как ребенок она долго не помнит зла. Вообще быстро переключается. Когда душа страдает от несовершенства мира, она твердо решает встать в ряды Green Peace, Армии Спасения или одеть белые одежды суфражисток.
Но до Бога высоко, до Green Peace далеко, поэтому она ограничивается парочкой пламенных дискуссий о судьбах человечества, обязательно с полезными советами, без которых этому человечеству еще чуть-чуть - и жить станет совсем невыносимо. При этом наличие собеседников в дискуссии вовсе необязательно.
Временами ей приятно поэстетствовать. Принимая мечтательный вид и одухотворенно глядя куда-то за линию горизонта, она пробует жонглировать словами на манер :
"Кинь жало кинжала. Никого не жаль"
"На душу нашита заплата запрета"
"Мухаммеду - обед, мухам - мед" и проч...
Наивысший подъем творческих сил знаменуется, например, следующим:
Полифония радужных созвучий
В извилинах разбудит осознанье
О том, что был не навсегда Эдем утрачен.
Эзотерические звуки эти
Светлей улыбки всех непосвященных
Поют печально-умиротворенно
О первозданности и первочеловеке,
И о космическом блаженстве
Незнанья и необладанья.
И свежая симфония природы
(как ветерок траву) шевелит
Усталых нервных клеток окончанья.
В Нирване Будда, а Адам в Эдеме,
В Нагвале - дон Хуан,
Я - в музыкальной теме,
Которая есть синтез восприятья
Deep Forest, Боба Марли и Гогена.
А так же, в белом венчике из роз,
Смеется Макаревич на "Машине",
И смысла жизни каверзный вопрос
Совсем не трогает. Ни присно, ни поныне.
Ее жизнь морочит троеточиями, веет неопределенностью, интригует недосказанностью. Разве можно спросить у огня формы или у воды постоянства?
Она надежна как ветер. Какая разница откуда он дует, если он есть?!
И вот результат:
"Никогда не отправленное
Ты пройденным этапом стал,
Ты - узел, что давно разрублен,
Ты мной забыт, твой дар загублен
Увы - достал.
В твоем плену мне тлен.
Мой вздорно-взбудоражен взор,
Закончим неначатый разговор!
Ну! Встань с колен!
Бегу тебя. Терпенье теребя,
Назойлив ты, как эскимосский бубен.
Я ж сдохну средь разбитых буден.
Прости меня..."
Она юна, хоть пожила немало. А секрет молодости прост: сегодня быть на один день моложе, чем завтра.Prost!
У нее есть Тайна. Ей известен принцип действия машины времени. Периодически она путешествует по векам и весям, годам и городам. Легче легкого, открыв страничку "Писем римскому другу из Марциала", оказаться на грани нашей и "до нашей" эры. Или очутиться в детстве, вдохнув запах из баночки с детским яблочным пюре. А кое-какая музыка позволяет вообще левитировать вне времени и пространства. Но обо всем этом она никому никогда не рассказывает, так как к клиентам психиатрических лечебниц не имеет ни малейшего отношения.
Она опирается на мнение авторитетов. Хотя нельзя сказать, что она верит чему-то или кому-то безоговорочно и беспроверочно. Даже сентенция "Не верь, не бойся, не проси" претворяется ею в жизнь с оглядкой на обстоятельства. В свете вышеизложенного, успех должен быть у нее в кармане. Только вот незадача - все есть, а кармана-то и нет. Вялотекущая неуверенность в себе? Или бурное брожение неустоявшихся замыслов? В любом случае - приятнее слушать музыку и стук колес. Тогда удивленной, возмущенной, разочарованной (ненужное вычеркнуть) реакцией на отсутствие успеха возникает эфемерное "тихотворение":
Луна попала в облачные сети,
Хмельной в ночи гуляет ветер.
С закатом ли иль на рассвете -
Отважная одна на белом свете.
Как круглая луна - одна,
Одна, как быстрая вода,
Как куст сирени на погосте.
В чужом пиру незвана гостья.
Луна обречена ходить в ночном дозоре,
А я - случайной темой быть
В случайном разговоре.
Порожних мыслей тьмы, им несть числа,
Но чтобы блажь к греху не привела,
Чтоб жизнь не превращать в кипучий вздор,
Я вспомню о несуетности гор.
И смотрят философски свысока
На мимо проходящие века
Луна и горы. Горы и луна.
Я сон смотрю про то, что я одна.
Она с благодарностью принимает одиночество. Оно не вызывает у нее щемящие чувства, напротив - дарует интересные открытия, задумчивую мечтательность, а иногда и дает возможность принимать уравновешенные решения. Например - о том, что лучше всего не принимать никаких решений. Буддийская солидарность.
Она любит благодарную аудиторию. Устраивая спектакль, - театр ли это одного актера или одного зрителя - она вдохновенно и самозабвенно исполняет роль. Поэтому публика нечуткая, медведоухая, слоновокожая, куриноподслеповатая вызывает у нее досаду, переходящую в раздражение, переходящее в гневливость бешеную, переходящую в презрение, переходящее в апатию. И это понятно - зачем обижать девочку? Девочка старается!
Репетируя и декламируя в уме могущие быть диалоги (а чаще - монологи), моделируя ситуации, она - когда модель имеет место быть - непокорно поступает наперекор. Зато сколько страсти она вкладывает в симуляцию эмоционально-физиологических актов! Тогда рождаются спичи в духе тюлевых накидок.
Ее амбиции заточены в каменном мешке. Привет из миносского лабиринта. Ее акварели - медузы размытых желаний.Торопливые мазки ее кисти пляшут поверх панических всплесков робости. Мучительно-стыдливая, как фиговый листок, уловка эта отнюдь не заглушает впечатления стреноженности стремлений.Так происходит метаморфоза путеводных нитей в душные путы. Откровение, полузадушенное пуповиной, проталкивается через родовые пути в мир. Иногда.
Она ненормально морально устойчива. Но есть ситуации...
Ее творения - продукт аберрации близости: когда палец возле носа, он больше дерева. Когда сердце трещит по швам от счастья или горя - оно застит Вселенную.
А вот любовь, хотите про любовь? Любовь приходит к ней всегда одинаково. Сначала ее улавливает нос. Нос - птица с чуткими крыльями. Встрепенулись... Замерли... Узнали своего. Запах входит в поток воздуха, которым она дышит. Вдох-выдох... Прилив-отлив....
Запах хозяйски проникает в мозг, плывет лабиринтами извилин, отключая охрану и сигнализацию. Вот так - медленно и неотвратимо - отключается голова, халатно покидая капитанский мостик контроля. За управление берется вдруг приобретшее самостоятельность лоно-игла в яйце души и тела. И дальше порядок уже не имеет значения.
Все органы чувств начинают работать, как часы с лопнувшей пружиной - в обратную сторону, лихорадочно и сумасшедше. Клиника шизофрении. По такому торжественному случаю выплывает текст типа:
" Как я ждала, как жаждала любви! Было сладко и ладно, не хотелось думать о том, что будет потом. И вообще - вспоминать об этом "потом" было противопоказано. Иначе страх предчувствия конца начинал кричать о потребности суицида. И если бы вовремя, хоть из последних сил, хоть в амбразурном рывке схватиться за голову, то спасение выплыло бы заклинанием: "Желанно мне это, но ничуть не нужно!". Но как и автор заклинания, я не успевала произнести его и в очередной раз падала-падала в пропасть... Тогда я плакала от неизбежности, мое сердце было разорвано, душа выгорала дотла, оставалось только пепловидное тело. А опыт предыдущей жизни молчал и ухмылялся.
Но предел близок, до конца недалеко. Размазанная по ущелью, недолго полежу я, подставляя мухам оголенные нервы. Воспрянет из глубин сознания рубиновая энергия ярости; за ней желтой дымкой, едким шлейфом - удушливая насмешка. И все.
Ну и что? Чувства растаяли.
Ну и что? Осталась горечь, усталость и гордость, настоянная на обиде.
Ну и что? Аз есмь!
А что до пропасти - так у меня еще много вершин, на которые стоит попасть."
Благодарение Богу, в жизни ее трагедии происходят крайне редко. Львиную долю запала впитывает бумага, и бурление страстей постепенно застывает в ней, как рыбки в ледяном панцире замерзшей на зиму реки. Кажущееся отражение кажущегося предмета.
Уходит любовь тоже всегда одинаково. Просто рассеивается странным образом, как и должно рассеиваться все волшебное.
...А есть своя прелесть в черновиках: экспрессность экспромта, животворность свежести, диффузия, новизна, переменчивость вечного движения. Viva via perpetuum.
Погода была не совсем прогулочная, а все же после маленького старобогемского кабачка, согревшего мои внутренности славно пришедшейся к месту, времени и настроению пищей в сопровождении горячего, духмяного вина с корицей, душа вновь запросила пищи другого рода - после хлеба - зрелищ. В Пражском граде найти и то, и другое не просто возможно, но и неизбежно. Минуя дива увиденные, отправилась я поискать невидаль.
Буквально двести метров через мощеную площадь - и на ступенях храма святого Микулаша был куплен билет на органный концерт. Атмосфера храма - довольно специальное кино. Гулкие шаги десятков туристов служат фоном для вавилонски многоязыкого гула, вспышки фотоаппаратов прорезают сумрак, обостряющий таинство веры. Для обычного туриста, а не гурманствующего путешественника, для не обремененного искусствоведческими подробностями и не переборчивого достопримечательностями странника многие католические храмы сливаются в один общий. Каждый последующий уже не так волнующе теребит восприятие, не так ликующе расширяет зрачок и не так ускоряет биение пульса. Остается легкая философски-наркотическая завороженность. Алтари под кружевными сводами, застывшие в назидании святые, каменные розы, калейдоскоп витражей, приглушенный блеск свеч и металла - этот гигантский коллаж ожил взаправду, когда зазвучал орган.
...В детстве я тонула. Воспоминание это окрашено страхом, паникой и недоумением, мерзостью холодной и грязной воды, неумолимо заполняющей мои рот, нос, глаза, уши... Но была минута или мгновения, по протяженности времени не зафиксированные мозгом, когда не было страха, не было вообще ни одной эмоции, когда мозг переваривал чистое впечатление от погружения - мутная прозелень, скользящая снизу вверх мимо меня, - это цвет воды, пропускающей лучи, взвешенные частицы в этих лучах, надувная подушка, удаляющаяся неотвратимо где-то уже совсем наверху и пузырьки, пузырьки, пузырьки, пузырьки... Эти мгновения отвлеченного погружения сменились взрывом судорожного ужаса, который я потом долго выкашливала на пути к берегу на папиной спине и на берегу, в окружении суетящихся людей...
Сколько аккордов или тактов с начала органного звучания я погружалась в эту музыку, не знаю. Но вынырнула я по Ту сторону мира. Да знаю я, что ничего нового в этом нет. Я и сама уже не раз Туда заглядывала. Но в те минуты я парила Там, где мистика, религия, убеждения и еще бог знает что сливаются, переплетаются и становятся малоотличимыми друг от друга, потому что бессмысленно придумывать термин, читаемый на одном конкретном языке и используемый к тому же не всеми людьми, говорящими на этом языке, на огромное явление (явление ли?), вмещающее в себя столько много, что язык или народ в этой огромности даже незаметен. Ортодоксально - я была у бога за пазухой. Продвинуто -я парила по Ту сторону. Релятивистски - я путешествовала не в пространстве и даже, строго говоря, не во времени. И все же и сейчас я настаиваю на том, чтобы не приклеивать никаких ярлыков, не условливаться ни о каких терминах, а изъясняться лишь умеренно метафорически.
А пока я была в музыке, я вспоминала (или узнавала?), зачем душа моя стояла в очереди за телом; чему она хотела здесь научиться, чему она хотела научить.
Ах, как я желаю вам ощутить, как шелуха и чешуя на извилинах мозга вымываются потоками чистых звуков. Такой запутанный и загаженный авгиев лабиринт - и такие могучие бурлящие реки созвучий. Из-под уносящего хлам водоворота звуков просияли мысли сладостные. Я постигала любовь, которая не задает вопросов, не анализирует ответов, уже стало ясно, как просто любить, не сопоставляя реакции на различные раздражители, не торгуя своими эмоциями, не шантажируя своим разумом, не вычисляя степень взаимности. Я переставала бояться старости. Пусть провиснут брыльца щек, пусть крепкое и упругое тело опадет и осядет, как перекисшее тесто, я все равно буду, даже когда меня не будет. Вся жизнь, чтобы я поняла наконец - ничего моего тут нет. Спасибо за то, что я изнашиваю данное мне взаймы тело, ведь могла бы износиться сама я. Даже то, что я создаю, может быть моим только в момент создания, а потом уже мне не принадлежит. "Как хорошо, что нечего терять ..."!
От этого понимания хотелось прикоснуться губами ко всем старичкам и старушкам мира, заглянуть в глаза людям, сидящим рядом со мной под сводами. Звуки органа - похороны бога. Грустно - потому что похороны, сладко - потому что бога. Радужные слезы, эфемерные молитвы. Ах, позволь мне, боже, быть твоим вассалом, забери душу мою себе на служение, помоги мне преодолеть сизифов недуг моей жизни...- попытка, обращенная в никуда, не полезная никому, кроме меня, и пересказ не удается, невозможен, и смысл утерян...
А музыка обрывалась как жизнь. То досадно, то трагично, то патетично, то тихо. И так двенадцать раз. Двенадцать раз мгновения не хватало в этом путешествии, чтобы ухватить что-то нужное, а после не забыть, чтобы оставить себе возможность пережить это озарение снова.
Но нет - тщета существованья. Все сначала. Привет, Сизиф! Как поживаешь? Can I help You? Вопросы, вопросы, ответы, ответы, не совпадающие, не соответствующие, все очень самостоятельные. Можно всю жизнь думать, а можно всю жизнь верить, качество, количество, итог жизни от этого не зависят...
Когда концерт был окончен, я еще долго приходила в себя, как тогда, на берегу Волги. На воскоподобной, отшлифованной прикосновениями и временем скамье лежала программка: Бах, Гендель, Саммартини, Бетховен, Гайдн, Верди, Вивальди, Моцарт, игравший именно на этом органе именно эту мелодию...
Прожив двенадцать жизней, найдя искомое двенадцать раз, тут же пережив дюжину потерь, я еще немного посидела, разглядывая уходящих слушателей, разыскивая на их лицах печать Путешествия, потом встала и ушла. По дороге в гостиницу я отметила, что рисинка, застрявшая так противно где-то между горлом и носом, чье беспокойное присутствие я теребяще ощущала после ресторанчика до самого концерта, если не дольше, - рисинку это смыло и унесло.
В начале века Гений Георг Гейм с горькой досадой восклицал: "Наш недуг - говорить абсолютно не то, что хочется сказать". К концу же века многие авторы решили от этого конкретного недуга избавиться. Кажется небезосновательной гипотеза о том, что вышеупомянутые авторы в избавлении от вышеупомянутого недуга весьма преуспели - не без помощи фрейдизма, натурализма и разных прочих -измов. Поток сознания, облущивание культурного слоя, андерграунд, экспрессионизм - все, конец, приплыли. Анналы забиты ректальностью, литература смердит, Гинзбург, Берроуз, Могутин какой-то звезданутый. Везде гомо да гомо, неужели гетеро уже не сапиенсы? Произошла сублимация идей, но в обратном направлении: ум и сердце идут бесплатным приложением к половым и пищеварительным органам.
Я не могу заткнуть им рот. Я не хочу понимать, что они говорят, потому что они не говорят ничего. Лучшее, что они могли бы сделать - спеть песню вместе с радио. Но они что-то произносят, какую-то несусветную чушь, они на своей волне. А я на своей. Наши волны были бы параллельными плоскостями, если бы не были волнами. И все же я побаиваюсь интерференции. Боюсь, что они выполощут грязные кисти своих языков в сосуде с моими мыслями, потом ничего не разберешь в клубящейся мути, и придется выплеснуть. Потом уж поздно будет разбирать - был ли мальчик.
Полистайте память, и вы согласитесь с фактом, что женщины вследствие анатомических и психологических особенностей более стыдливы и целомудренны. Вероятно, поэтому именно среди мужской литературы больше всего ненормативного, эпатирующего, хулиганского. Даже Русская красавица, даже Жюстина - только мужские выдумки, не лишенные, однако, характерных женских черт, вычисленных мужской логикой. Тем вернее правило. Мужчина и гомосексуализм, мужчина и эксгибиционизм (духовный ли, физический), мужчина и копрофагия, мужчина и все, что угодно - в современной литературе это нормально, это объяснимо критиками с той или иной стороны, во всем находится сокровенный смысл и сермяжная правда. Подобные смердящие лавы слова из-под пера женщины и уже слышу вопли - с такими проблемами к сексопатологу! Опять дискриминация. Но это тема отдельная, не являющаяся в данном тексте основной. Итак, накипевшее выплеснулось. Во всем - фаллосимволика, анально-коитальные анаграммы. Теперь из компоста эмоций постараемся выклевать перлы идей.
Лев Гумилев - весьма авторитетный господин - утверждал, что разлагающийся, отживший свое этнос определим в первую очередь по массовым явлениям разрушения института семьи, коим отражением и является афишируемый и победно шагающий гомосексуализм. А коль мы летим в тартарары, может не стоит ограничиваться описанием, пусть и высокохудожественным, этого процесса? Может, самое время употребить волю, таланты, способности, возможности на прыжок из пропасти, на левитацию, на ... Но это для тех, кому не безразлично будущее. Для тех же, кто живет лишь сегодняшним днем, и я не могу их обвинять в этом, поверну эту идею другой стороной. Глубоко уважаемые гомосексуалы! Мне интересно, что у вас в голове, а не в прямой кишке! Допускаю, Могутин небесталанен, но разве его лира способна пробудиться только по воздействию на простату?
При такой массированной атаке на органы чувств начинаешь сомневаться в правильности своих жизненных установок. От засилья педерастии бушует дух противоречия, толкая на сапфистику. Слабо ли нимфу попробовать? Чтоб грудка была круглая и крепкая, чтоб сосок был, как ириска и не больше пятака, чтоб пальцы пахли мускусом, чтоб кожа - не определишь сразу - шелк или бархат, а это значит - щечки гладкие и на попе ни пупырышка... Так любознательность побеждает нравственность. Ну и? Вы где-то видели моральных или аморальных животных?
Словом, я хотела бы подытожить сию эмоциональную эпистолу. Принципиально ничего не имея против каких бы то ни было человеческих предпочтений, я уверена, что смешивать сферу патолого(?)-физиологии с литературными изысканиями не всегда корректно. Мы все же люди, не животные, следовательно, литература как вид искусства есть одно из проявлений нашей высшей психической деятельности. Пропуск в вечность, фигурально выражаясь. И если в конце ХХ века считается моветоном обсуждение зависимости интеллекта от цвета кожи, пола, социального происхождения, если на пороге миллениума мы стали достаточно мудрыми, чтобы не делать вульгарных обобщений, то предлагаю вернуть литературе ее божественный статус и не заставлять ее быть служанкой на побегушках у наших рефлексивных капризов, перверсивных прихотей и прочих ненормативностей.