Наверное, раньше у этого Дома Культуры было хорошо назначать
свидания. Теперь по нему было удобно пристреливаться из сорокадюймовой гаубицы.
Перепуганные каменные дома и глиняные мазанки разбегались от клуба в разные
стороны четырьмя корявыми улочками, спускающимися по именинному пирогу холма и
пропадающими где-то в густой шевелюре буйных поселковских садов.
Я заметила все это сразу. А поняла через месяц. В геометрии поселка было что-то
от тяги к прекрасному, венцом мысли о которой стал Дом Культуры, приютивший в
своей корявой тени конечную остановку междугороднего автобуса и мою бабушку.
Бабушка ждала меня в гости.
В искусстве получения высококачественных домашних водок
(опошленном сухим законом и духовно кастрированным вынужденной массовостью
явления) бабушка знала толк - сказывалось классическое образование, полученное в
Киевском Девичьем монастыре.
Брага жила в огромном бидоне, перепутанном верблюжьими одеялами. От посторонних
глаз брагу заслоняла жирная туша плюшевого медведя - не то знак огромной любви и
уважения его превосходительства губернатора Ростова к дочери легендарного врача
N-ского казацкого полка, не то памятный подарок жене участника четырнадцатого
съезда начальников шахтоуправлений-рекордсменов Луганской области. Иногда брага
издавала печальные звуки, на которые бабушка крестилась, а соседская собака выла
и кусала свой хвост.
Бабушка разбудила меня в четыре часа утра.
- Ну что, внучка, - сказала она, поблескивая глазами и единственным стальным
зубом. - Сейчас мы с тобой сделаем водки, и бутыль с нею в огороде закопаем. Я
тебе место покажу - ты его хорошенько запомни.
Производители самогона ходили в поселке в большом почете. Газу в поселке не
было. Про электрические печки отродясь никто ничего хорошего не слышал. И варить
самогон на угле не всякий решался - чуть температуру не выдержал, и хана.
Бабушка орудовала кочергой и лопатой одновременно, ловко перекатывая угли в
воспаленной гортани печи.
Как использующую свой талант винодела лишь по исключительным случаям, бабушку
уважали вдвойне.
Первый раз сад рубили на мамину свадьбу - ни гости, ни столы не
вмещались. Позже сад рубили только на похороны. Дедушка. Дядя Миша. Тетя Шура.
Места по-прежнему не хватало. Пней не оставляли, вынимали дерево из земли и
уносили на задний двор, расчленяя там на пахучие культи.
Все время, пока опять прореживали сад, бабушка бегала между нанятых рабочих -
указывала деревья, разыскивала пилу и топор, выделяла место под вишневые
обрубки, кормила и поила работяг.
Сад не сдавался. Цеплялся за стены дома, забор, за сарай и крольчатник.
Плодоносил на макушки работяг, на грядки и бетонные дорожки.
- Ну-ну... Балуй... - отмахивались работяги, вытаскивая из-за воротников
размазню абрикосов, отряхиваясь от вишневых хвостиков и волосатых гусениц.
- Уж потерпи. Недолго осталось, - уговаривала сад бабушка. Тот путался усами
клубники у нее в ногах, знал, что его все равно продадут.
Я выбирала гвозди под будущие столы и лавки в куче многолетнего ржавья
хозяйственного деда. Попадались гвозди квадратные, с принципиально негнущимися
гранями, в угрюмых шляпках. Дед называл их сталинскими. Людей бы делать из таких
гвоздей.
У бабушки было трое карт - игральные, гадальные и СССР.
Последняя карта была клеенчатой и лежала на кухонном столе вместо скатерти, так
что гадая, бабушка выкладывала судьбу где-то между Москвой, Ростовом и Гомелем.
- Садись, внучка, - сказала мне бабушка, вдевая ухо в резинку очков. - Погадать
тебе хочу.
Чапаевка, Мелиоративное, Варваровка, Валентиновка. Карты ложились плечом к
плечу. Король воротил нос от дамы, валет заглядывался на туза, шестерки
толкались с десятками. Пестро и непонятно. Как в пуговичной лавке.
- Н-да. Я старею, но мир стареет еще быстрее, - подытожила бабушка, последний
раз оглядела карточное поле брани и одним движением помирила разношерстную толпу
в ящик стола.
- Ну? - я нетерпеливо ерзала на стуле. - Ну же!... Что там?
- А хорошо все...
- Как? Совсем?
- Ага.
- А поконкретнее?
- И поконкретнее хорошо.
- Но должно ж что-то быть плохо?
- А вот нету...
- Как? Совсем?
- Ага.
- А муж?
- И муж...
- А дети?
- Тоже...
- Что тоже?!
- Да хорошо всё, я ж тебе говорю...
- Ба!... Ну так нечестно... Мы так не договаривались...!
- А мы никак не договаривались...
Бабушка лихо срубила моего короля козырным валетом и обложила шестерками.
Проиграв третий раз подряд, я, соответственно ставке, пошла мыть посуду. Ставки
бабушка меняла редко.
Бабушка умирать не любила. Как некоторые. Она не находила
удовольствия в жалобном ритуале ежедневного, строго регламентированного усталым
врачом поедания горьких порошков. Она не любила расписаний и графиков, уважая
машиниста скорого поезда Луганск - Киев, потому что он привозил пассажиров в
столицу иногда раньше, иногда позже положенного срока, но никогда вовремя. Она
не любила горестно описывать свои ночные боли в проканифоленном кругу
престарелых подруг, привычно жалуясь только на переборчивый аппетит своей
собаки.
Однажды бабушка уже умирала. Как, наверное, считается умирать интеллигентно и,
пожалуй даже, на зависть соседкам, одиноким или не обремененным вниманием
родственников. Лежа в сугробах подушек, она тяжелым дыханием нагревала свою
приземистую комнатушку, смирилась и устало ждала развязки в "Санта Барбаре".
Когда невыносимая старость схватила удушливой рукой ее за горло, а врачиха
высказала нам соболезнование и заплакала, дедушка подсел к бабушке на кровать.
- До встречи, старик, - прошептала ему бабушка и попыталась улыбнуться.
- Ты уж прости меня, Нюсечка, - дедушка взял ее руку в свою и под влиянием
нахлынувших чувств вдруг продолжил. - Свела нас судьба так. Время такое было.
Все не по-людски. Ты уж прости меня. Не любил я тебя никогда...
Застоявшийся воздух метнулся от угла к углу. Подушки обрушились на пол. Собака
поперхнулась и перестала выть.
- Ах ты ж окурок конотопский!!! - бабушка гневно взмахнула руками и села на
кровати. - Вот только тебя забыли спросить! Да ты себя в зеркале когда последний
раз видел?! Сапог ты шахтерский! Да может, это я тебя пожалела! Рожа твоя
угольная!
Бабушка вскочила с кровати, сделала круг по комнате и, как была в одной рубашке,
проследовала мимо оторопевшего деда, обалдевшей врачихи и родственников во двор.
- Нюсенька?!... - до сих пор считающийся в поселке красавцем дед, с идеальным
пробором в седой шевелюре, высоким лбом и длинными тонкими пальцами, удивленно
смотрел вслед бабушке. - Нюсенька?!...
- Уйди!... Ну тебя!... - бабушка хлопнула входной дверью. В окне мелькнула ее
ночная рубашка в крупную розу, напоминающую покрасневшую Австралию, и исчезла в
сарае, откуда через пару минут стало слышно, как бабушка жаловалась поросятам на
судьбу.
В монотонном рокоте ночного шоссе Коропкину вдруг показалось, что ни его автобус, ни все прочие машины, угадывающиеся впереди и позади него звездами фар и стопов, в действительности вовсе не движутся сквозь этот черный воздух, а совершенно наоборот - замерли на месте и единым многолошадным усилием своих двигателей упираются вонючими колесами в Землю и заставляют планету вращаться, сменяя где-то далеко день и ночь.
Время исчезло, вырвавшись из тюрьмы стального браслета на левой руке Коропкина. Времени не было, как не было браслета и пассажиров. И только Земля неуклюже переваливалась, поворачиваясь новым боком к днищу автобуса.
Совершенно не опровергая ощущения Коропкина, а наоборот, подтверждая их и усиливая, откуда-то из черноты множеством созвездий появился город и осторожно и дерзко пополз на упирающиеся на полосе асфальта машинки, косоглазо рассматривая железных мурашек нервным тиком неоновых реклам и заглатывая пришельцев в свое урчащее чрево триумфальной аркой пересекающихся автобанов.
Город глотнул Коропкина где-то между поздним ужином и четвертой рюмкой текилы, а потому появление в меню некоего кого-то кое-кого осталось абсолютно незамеченным. Коропкин без должного внимания был переварен и отрыгнут где-то в районе Южного вокзала - без денег, надежд и отцовской замшевой куртки.
За все это время, от въезда в город на чумазом Икарусе до одеревенелого разглядывания пассажиров Одесского поезда, Коропкин успел поступить в Университет; прожить три года в студенческой "общаге", сдав две сессии и водочных бутылок на пару сотен баксов; раз пять одолжить у Юрана денег вместо того, чтобы один раз все отдать; быть сбитым шикарным Вольво и собраться с мыслями под суетливым скальпелем молодого хирурга; случайно родить дочку и завести язву размером в две копейки; сбежать от кредиторов и очнуться на скамейке Южного вокзала, придя в себя пустым и гулким, как полковой барабан.
Глядя на беспокойных отъезжающих, то и дело загораживающих своей поклажей весеннее солнце, Коропкин и сам почти уехал в Одессу. Почти выдумал причину для отъезда. Почти договорился с проводником за полцены покемарить в тамбуре. Почти стрельнул сигарету у какого-то усатого пассажира. Почти получилось. Не хватило только одного - встать со скамейки и сделать то, что уже пережил и сделал где-то там, в своем воображении.
Коропкин хотел есть. Не так, как всегда. Всегда он хотел до какого-то определенного момента в будущем, не превышавшего восьмичасового барьера. Сейчас он хотел есть отчаянно, потому как - беспросветно. Есть было негде и нечего. В стучащем воображении волнующее "нЕчего" рыхло дымилось аппетитными кренделями пара, к запаху которых небезуспешно примешивался привкус битума и разогретых рельсов. Ароматы смешивались так идеально, что Коропкин был почти уверен, что если он спустится с перрона и прикоснется языком к жаркому зеркалу рельса - он наверняка ощутит вкус этого рыхлого "нЕчего". Возможность попробовать рельсы на вкус показалась Коропкину заманчивой.
Необходимость подлезать под поезд несколько озадачила Коропкина. Конечно, можно было обойти состав и лизнуть рельсы где-то на запасном пути, но при этом потерялась бы острота сиюминутного желания. Коропкин покряхтел, стал на четвереньки и начал подкрадываться к одному из вагонов.
- Не думаю, что вы почувствуете что-то кроме прохлады и разочарования. - В ярком солнечном свете с позиции левее и снизу говорящий показался Коропкину статуей Свободы, нависающей над заблудшей эмигрантской душой.
- А красивого самоубийства этому вокзалу давно не хватало. Может, хоть приличный буфет соорудят.
- И при чем тут к самоубийству - буфет? - Коропкин сел на асфальт, стряхнув приставшие к коленкам камешки.
- А как же иначе! - говорящий присел рядом. - Ведь никак иначе нельзя. На контроль расследования убийства обязательно милицейские чины приедут. А им без хорошего буфета - никуда. У них же день со стакана начинается. Как же. А хорошую водочку чем, кроме икорки, закусить?
Говорящий изумленно развел руками.
- Вот помню покойного Семена Ануфриевича. На что был основательных взглядов коммунист, а и тот икорки не гнушался. Бывало, заходит он... - поезд судорожно передернул вагонами, собрался с духом и зашумел мимо Коропкина, не оставив в мире ни картавой визгливости репродуктора, ни последних "ты ж звони, не забывай!" провожающих, ни голоса говорливого собеседника. "Барам-бам-бам", - отстучали колеса последнего вагона. - ...и никто даже не предположил, что за нишей безапелляционного идеализма скрывается самого низкого пошиба субъективиализм с изрядной долей банальной мещанской меркантильности. Кстати, разрешите представиться, - собеседник встал, вытер руки о заборного цвета штаны и театрально склонил голову. - Коропкин.
- Ну да, - лениво удивился Коропкин. - И я - Коропкин. Такие дела...
- Как же, как же...- оживился собеседник. - Вы который, простите, Коропкин? Что-то я вас раньше не встречал. Того, что в Одессу уехал, я знавал... Неудавшаяся судьба. Нет, знаете ли, в его характере какой-то завершенности. Хочет - не к месту, молчит - некстати... Хоть бы его на каком полустанке высадили... Поближе, так сказать, к земле... Нда. На целовальщика рельсов вы тоже не очень похожи. Есть, конечно, что-то во взгляде... Будто уже знаете вкус кулебяки, которую я еще только собираюсь попробовать. Но мирского у вас больше... Да, того Коропкина студенты на запасном пути избили. Так что он для душевного равновесия в буддисты подался. Ходит по вокзалу, бубном стучит да бутылки собирает.
Собеседник задумался, провел рукой по небритой щеке Коропкина, оперся спиной о колонну, подпирающую полусферу железобетонного неба вокзала, и отхлебнул из бутылки:
- Осмелюсь предположить в вас продукт нечетких формулировок и невыясненных желаний. Очень жаль, что вы бросили университет, недоучив классической механики. Законы Ньютона изрядно дисциплинируют мозги. Но кто же вы?
Сидя на асфальте, Коропкин, как ребенок, впервые разобравший старый дедовский будильник и трепетно рассматривающий открывшееся ему агонизирующее шестеренчатое чрево, разглядывал собеседника. Тот молча покачивался в задумчивости. Наверное, они были похожи. Коропкин увидел свое отражение в стекле вокзальной двери, взъерошил нестриженую шевелюру, высунул язык и скосил глаза на соседа. Сколько они так просидели, изучая друг друга в гулкой толчее вокзала - кто знает. Только собеседник изредка шевелил губами, словно повторяя так и не забытое в детстве стихотворение.
- Я тебя вспомнил! - собеседник хлопнул себя по лбу и счастливо рассмеялся. - Вспомнил!... Ты только ментам не сопротивляйся... Договорились? Может, тогда появится еще и седьмой... Я в тебя верю... Слышишь?!... Верю...
- Кто седьмой? Каким ментам? - Коропкин удивленно привстал.
- А вот этим, - собеседник кивнул в сторону приближающегося наряда, развратно виляющего пристегнутыми к бедрам дубинками.
Прыщавые мальчики в синей форме на вырост уводили упирающегося Коропкина, а он все пытался вырваться, силясь повернуть голову к собеседнику, оставшемуся где-то там, позади всего. Поняв, что вырваться из рук неожиданного правосудия не получится, Коропкин запрокинул голову и закричал:
- Эй! Ты! Коропкин! А ты-то?! Ты-то с какого вокзала?!
Он не видел, как улыбался его теперь уже бывший собеседник, не обращая внимания на толкавших его своими суетливыми рюкзаками пассажиров очередной электрички.
Но он точно слышал долетевшие до него вместе с объявлением посадки слова:
- Что ты, старик... Я даже на Икарусе в город не доехал!!!...
":Вот идёт бабушка. Смотрите. В синей кофточке с цветастой авоськой. На Катерину Ивановну отзывается. Да и на бабу Катю тоже, пожалуй, обернётся. Ох и добрый самогон у бабы Кати, и почти никто им не отравился пока. И коты у неё, по всему дому. Добрый день вам, уважаемая Катерина Ивановна: Молодой человек в пиджаке, следующий по курсу. Сергей. Ничем прочих Сергеев не примечательней. Холост. С мамой живёт. О чём боится рассказать своей подружке, которую боится показать маме. Что сказать - окончательно не сформировавшаяся ещё личность. Привет, Серёга: Нинка, вот. Нина Васильевна, молодой педагог, чем всё и сказано. Хау ду ю ду!: Студент Игорь. Второй день на сессии, что второй день и празднует: Здравствуйте, Николай Николаич: Лечит геморрой можжевеловыми припарками, уверен, что помогает, но убеждать в этом стесняется: Могла бы и кивнуть: Вчера получил двойку и в глаз, признался только в последнем: Как жизнь, Светочка?!"
Пашка сошёл с ума вчера. Кто-то, может, скажет, что случилось это непременно в понедельник, но тут Пашка убеждённо проявит твёрдость характера - вчера. До вчера он-то был нормальный, так что помнит. Скучно с ума сошёл, как в кино. Мороженого две порции успел съесть, в трамвае обилетиться - и всё, пожалуй.
":Доброе утро:совершенно не умеет готовить, и третий развод не пойдёт его мастерству на пользу:Семеновна:"
Пашка знал всех. Такое ему сумасшествие досталось. И знал обо всех всё. В этом вчера Паша окончательно убедился. Идёт, допустим, мимо него человек, а Паша про него уже всё знает, от размера алиментов до размера ботинок. Или даже если не мимо, а там, вдали, чтоб только макушку видно. И так - всех в городе. Наверняка. И, скорее всего, всех в стране. А может быть, и во всём мире. Но об этом Паша старается не думать, чтоб ещё дальше не "двинуться". По натуре-то Паша человек не очень общительный.
":Два раза замужем, оба раза удачно: Григорий: судим за кражу, потому что остальное не доказали: Здравствуйте:"
Сойти с ума Пашу угораздило в центре, у фонтана, где одинокие граждане с розами наперевес в едином ожидании возлюбленных сплачиваются в дивизии, подкреплённые с флангов засадными полками гостей города. Сначала Паше показалось, что среди всей окружающей его толчеи он увидел давно потерянного в гуще жизни, но когда-то очень близкого знакомого. Или двух. А потом знакомых стало больше, как будто из только что подошедшего трамвая дружно вывалился на остановку весь бывший Пашкин десятый "бэ", съелся площадью, но выжил в полном составе, толкаясь и шумя вокруг фонтана.
А потом вся площадь, с цветами и гостями, уставилась на Пашку, показав нескромно и полностью всё своё прошлое и настоящее, во всём безобразии своё нутро к Пашке развернув.
Паша замер, задохнувшись в вязком воздухе подробностей, схватился за голову и по ногам и окуркам ринулся куда-то мимо всех, куда устремили взгляд его уже безумные глаза. Такой из него нормальный сумасшедший получился.
":дочке шесть лет, а она:не сто`ит, мать их:десятку до зарплаты:Мария Н:"
Остаток дня Пашка просидел в каком-то дворе, прячась между стеной и мусорным баком, зажмурив глаза, зажимая руками уши, дергаясь телом на гулкую подъездную дверь. А ночью пошёл домой. Пешком и по выселкам. И никого не боялся, потому что всех знал.
К безумию своему Пашка привыкал долго, дня три. Купил в ближайшем ларьке три бутылки водки, чтобы по одной на каждый день (продавщица - пышнотелая Лариса, которую задержка тары волновала чуть больше задержки месячных), сигарет пару пачек и привыкал. Шторы задёрнет, телефон отключит, соку в стакан дольёт и ходит из кухни в комнату и назад, лимонный кружок покусывает.
"И чего я, собственно, так распереживался, - размышлял Пашка, меряя коридор привычным маршрутом. - Допустим, тронулся я. Что с того? Живут же люди без ног. От СПИДа уберечься не могут. Без денег вот тоже живут - и ничего, притираются. А у меня - всего лишь голова, причём на анатомически правильном месте и без видимых повреждений. Кроме того, может, мне всё это просто показалось. Фантазия у тебя, Павел Николаевич, разыгралась. Может, и не сумасшедший ты никакой".
Додумавшись до подобного казуса, Пашка тут же отдёрнул штору, распахнул окно и крикнул водителю разворачивающегося мусоровоза (дядя Костя, вдовец, двое детей, старший из которых - Иван - больно ударил его, пьяного, вчера кулаком в лицо):
- Привет, отец! Ивана увидишь - и ему привет огромный передавай!
- А хрен ему по самые помидоры!!!
"Так, - ответ Пашку убедил окончательно. - Значит, с фантазией у меня всё в порядке. В отличие от головы".
- Да и чёрт с ней! - на третий день от души посоветовал ему сосед Вовка, доливая в свой стакан сока.
На третий день небритый и мятый Пашка открыл настойчивому Вовке дверь, порассматривал его увеличенную печень, жену, любовницу, тетрадь лирических стихов собственного сочинения за коробками на шкафу и заначку там же, незаконченное высшее и законченный эгоизм, вздохнул и пустил всё это к себе в дом.
- Вот ты говоришь, что всех знаешь, - распространялся Вовка, роняя по дому сигаретный пепел. - А как тогда быть с Ювеналом, а?!
Как быть с Ювеналом, Пашка не знал, а потому честно развёл руками и брыкнул головой воздух, словно посылал ею мяч в верхний дальний угол ворот.
- Нет, ты ответь, как с Ювеналом быть? - наседал обрадованный таким поворотом Вовка. - С Вергилием? Цицероном? Кто такие они были, а? Ты ж даже их имена без запинки не повторишь.
- В-е-р-и-г-л-и-й, - громко заявил Пашка, хлюпнул соком и засмеялся.
- Вот видишь, и ты, как все нормальные люди, ни черта о них не знаешь! И я о них ни черта не знаю. А потому - плюй на всё. Люди не хотят знать своё прошлое. Для того всё до основания и разрушают с завидной периодичностью. А в прошедшем времени хорошо звучат только сказки. Я вот в жизни ничего эдакого не творил, так теперь, слава Богу, и вспоминать нечего.
- Даже как ты с женой специально ссорился, чтобы от случайного триппера отколоться? - не сдержался Пашка.
- Ну ты и свинья, - заявил Вовка, допивая водку. - Всё уже знаешь?
- Всё, - честно признался Пашка.
Стакан замер на полдороги между Вовкой и столом.
- И про ночь с тринадцатого на четырнадцатое августа?
- И про ночь, - устало подтвердил Пашка.
- И про бензовоз?
- Не специально я. Извини. Ты... куда?
- Сумасшедший. Ты. Ну кто тебе поверит?
Виктор преданно заглянул прапорщику в глаза и попросил:
- Сухоручко, есть тема. Дай пистолет. На сутки.
- Ага... Возьми лучше танк, за него на цвет-мет-приёмке больше денег дадут.
- Я ж серьёзно. Всего на сутки. У тебя этих "тэтэшек" на складе - все угнетённые племена Африки перевооружить. Один взять ненадолго - никто не заметит. Когда их вообще последний раз считали!
Сухоручко попытался сделать удивлённое и непричастное ни к чему лицо. Мол, я, конечно, тут сижу, но отношение моё к данному факту самое отрицательное. Лицо поддавалось с трудом.
Просящего ствол старлея он знал - за два года совместной службы пили неоднократно и крепко. Коленков Витя. Витёк. Да и не мог он его не знать. Такой разговор на ровном месте не заведёшь, потому как с ровного места благословят тебя от всей души подалее. И особисту капнут. Так, на всякий случай, для перестраховки. Разговор статьёй пахнет многогодовалой, с поголовной конфискацией всего кровно наворованного. Но Витёк - человек серьёзный, положительно зарекомендовавший себя человек, а потому не получилось лицо у прапорщика, да так он с ним, не получившимся, и задумался.
Сухоручко не хотел в тюрьму. Он хотел на Азов. Чистосердечно и всегда. Его душа страдала в нечистом воздухе военного городка, куда он угодил после школы прапорщиков, да так и застрял, как снявшийся с ноги ботинок в топком болоте. Сухоручко хотел на Азов, к маминому борщу с амёбинами жира и непроходимой капустной топью, к грудам креветок цвета охры, к жаркому солнцу и многим прочим приятностям, при одной мысли о которых жёсткие усы прапорщика щекотала юношеская усмешка. Сухоручко было под сорок. Он был холост, толст и некрасив. Редкий художник, увидь он Сухоручко со спины, не захотел бы написать лирическое полотно под названием "Одинокая купальщица" и тем самым увековечить своё имя. Но Сухоручко не любил искусство. Он любил пиво, футбол и субботу. Что делать, искусство отвечало взаимностью.
- Ты чё, малый?! Перепил?! Такие вещи просить! Забудь... и не думай даже.
Виктор не обиделся. Ни на "малого", ни вообще. Он был из семьи потомственных военных, а потому считал себя человеком грамотным и упорным. Его прадед по молодости умудрился послужить медиком в лейб-гвардейском казачьем полку, в память о чём в семье из поколения в поколение передавался серебряный рубль, якобы пожалованный Николаем II этому самому прадеду за какое-то служебное рвение (рубль тот Витёк по курсантскому безденежью столько раз закладывал-перезакладывал (а пожалуй, и продавал-выкупал), что в подлинность реликвии он уже верил с трудом, но хранил как неприкосновенный серебряный запас). Прадед был казаком породистым и даже в глубокой старости одевался только по форме, с фуражкой и хромовыми сапогами (и наряжаясь по утрам, бывало, кричал своей бабе - что это, мол, старая, за штаны у меня, ширинку вродь нашчупал, а лампасин нету! - на что она ему обычно хлопала поварешкой по лбу: "Эть, старый дурак, а ну положь мою юбку, где взял!"). Виктор не помнил и не мог помнить жёсткого и принципиального прадеда. Но это ничего не значило.
- Сухоручко, скажи, я тебя когда-то подводил? А просил о чём-то? Я риск понимаю. Потому заплачу. Хочешь, пятьдесят баксов? Ты пойми, я его всё равно найду. С неба достану. Зарок дал.
Сухоручко верил в сверхъестественное. До жути. До свербящих червоточин под рёбрами. Сам он второй год, прилежно и ответственно, по дороге с работы мочился под роскошный размашистый дуб, венчавший небольшой лесок между поселком и казармами, свято веря в то, что когда дуб погибнет, его, прапорщика, переведут на Азов, к маме. Какое отношение имело несчастное дерево к сложной системе межгарнизонного передвижения армейских чинов, почему именно это дерево и, в принципе, почему - не знал никто. И если бы нашёлся умник, решивший коварным вопросом сбить прапорщика с проторённой за два года тропинки, вряд ли Сухоручко нашёл бы для него убедительное объяснение своим ежедневным упражнениям. Сухоручко верил, и этого ему хватало.
- Ты чё, старлей, шутки смеёшься? Да на фиг он тебе сдался?
Виктор выдохнул и сделал твёрдое лицо.
- Я тебе честно скажу - собак стрелять. Достали, суки! Вчера соседские меня в подъезде встретили... Такое унижение офицера не должно остаться безнаказанным!
Лицо удалось легко. Надо было просто вспомнить сегодняшний солдатский обед. Давали зацементированную собственными "соплями" перловку. Отодранный от половника перловый ком самые смелые накалывали на вилку целиком, как котлету. К перловке соорудили гарнир - прошлогоднее сало. Чтобы обрести уверенность в его пригодности, была дана команда - обжарить. Но сало ужаривается, и значит, из отпускаемого на обед количества требуемой нормы не получится (не получится, мать его!) Потому решили обжарить в тесте. Яиц не оказалось. Молока тоже. Сало обмакивали в муку, смешанную с водой и бросали на сковородку.
Пришедшие на обед бойцы выпили чаю и пошли на работы.
Отвратительность обеда Виктор пережил остро - он ел вместе с солдатами, стыдливо уходя куда-нибудь во внутренние комнаты. После обеда он всегда был грубее обычного, кричал и краснел ушами.
- А если поймают?
- Кто? У нас же в посёлке всей милиции - полупьяный участковый.
- А сдадут? Вложат начальству?
- Ага. И оно пять сотен стволов на экспертизу повезёт? Типа всё это удовольствие даром обойдётся!
- А заметит кто?..
Пистолет был не холодным. Нет. Он был спокойным и уверенным. Даже скорее, самоуверенным - поглядывал на окружающих чернотой ствола.
Первый парень, которого Виктор положил сразу, с порога, ещё дёргал ногой и хлюпал горлом. Второй замер посреди зала, задумавшись между желанием метнуть в Виктора вазой и искушением упасть на колени, вымаливая пощады и снисхождения. Три месяца назад эти малолетки на свой выпускной из-за пустяка порвали "розочкой" лицо Сергею Остапенко - капитану, имеющему молодую жену, ещё более молодого сына и 400 литров дизтоплива недостачи. Родители подростков оседлали начальство, и то, не желая заработать на часть столь незавидное пятно, по своим каналам прикрыло дело. Всё списали на несчастный случай. Сергей получил 23 шрама и увольнение из армии по инвалидности.
Виктор выстрелил, и второго отбросило к дивану.
Кто-то закричал и прыгнул с балкона.
Всё.
Он устало сел и стал ждать, когда выбьют дверь. Он хотел застрелиться, но передумал. Однажды на совещании по факту самоубийства одного старлея полковник Байлов сказал:
- Вот, хотел как-то человек уволиться - надо было увольнять. Тогда, может, и не повесился бы... А если б и повесился, ЧП уже б не на нас было.
Вешать ЧП на полк Виктор не хотел.
Строили дом с любовью. В четыре кирпичика. Чтобы уверенностью от стен. Доброжелательностью. И квартиры получились на зависть - с изумленно распахнутыми окнами, и кранами блестящими, и заячьей губой подъездных козырьков, и полом, солнцем засиженным, с притопом.
И семьи поселились под стать. Инженеры с женами да дети их с велосипедами.
Зеркала в шифоньерах, кактусы по подоконникам, фотографии в рамках по стенам тараканами.
Хорошо обосновались. Демократично. Даже генерал один был. В отставке, к чести его заметить следует, но только это еще демократичнее смотрелось.
И зажили.
Позже, на месте так и не восстановленного после бомбежек дома военные строители в сверхкороткие сроки сложили бетонное домино пятиэтажки и уехали, понукаемые начальством и премиальными.
Утром он долго рассматривал себя в еще сонное зеркало. Крутил измятой головой, выпячивал челюсть, щурил правый глаз и разглаживал мокрыми пальцами брови. И доигрался. На носу, чуть левее, у ноздри вдруг выпрыгнул прыщик и в одно мгновение скособочил еще недавно казавшуюся почти совершенной, конструкцию, ни тебе гармонии, ни самоуважения.
Он немного попытался его понезамечать. Потом решил чуть-чуть себя поуспокаивать. А потом вздохнул, прильнул к вспотевшему зеркалу и обеими руками взялся за нос. Стычка с прыщом завершилась с явным преимуществом хозяев поля.
Он пощупал ставший бесформенно-красным нос, вспомнил, зачем он сюда пришел и не обиделся.
Постоял под душем. Поскреб холодным "Спутником" щеки. Уши, зубы, ногти, шея - все получили свое.
Веревка ждала его на столе. И мыло, настоящее, хозяйственное, гордость отечественного собаковарения.
- Зачем ты это делаешь? - если б кто-то спросил его.
- У меня котлеты в холодильнике, - ответил бы он. - У меня гастрит, два пиджака и триста баксов заначка. И котлеты.
Стыла измученная за ночь подушка. Стучал, замирая, в кастрюльные души холодильник, и никак не мог достучаться, и запускал свое занудное нытье вновь и вновь.
Вешаться он решил посреди комнаты, там, где люстра. Больше в квартире зацепиться было не за что. И за то, что было, цепляться приходилось нелегко - и крючочек негабаритный, и побелка в глаза, и веревка неуклюжая. Трудно уходилось, без душевности.
Никаких последних слов квартире он завещать не стал - не его была квартира, наслушается еще. Конечно, перед хозяевами некрасиво получалось. Хоть и заплатил он им вперед, и посуду вчера почти всю перемыл, а все равно неудобства. Плюс Семен был ему двадцатку должен. Беспокойство одно.
Он еще немного постоял. Потом еще немного. Совсем чуть-чуть еще. Хотел и еще подумать, да взял и шагнул с табуретки, руша ее и остывая сознанием.
Он проснулся от стука - сосед сверху что-то уронил, и дом радостно отозвался, подхватил новость и рванул с ней по этажам.
Он почти успел открыть глаза, всколыхнув синеватое марево метнувшихся мальками остатков сна, когда у соседа сверху вдруг что-то ринулось вниз, всей тяжестью обваливаясь на свой пол и его потолок. Еще в полудреме он пошевелил пальцами ног, пощупал жену и потянулся за будильником. "Черт его знает, что он там делает", - задумался он, уставясь на свою люстру. - "Может, штангой занимается? Но до чего ж точен, шельмец. Вот вам, пожалуйста, ровно семь. Утро всем доброе".
Весь день она пекла блины. Била в муку яйца, лила молоко и колотила густеющую топь звонким веничком.
Сначала блины прилипали к раскаленному лону сковороды, не считаясь ни с маслом, ни с ее уже взбудораженным аппетитом. Потом они никак не хотели переворачиваться, замирая на кончике лопатки в самых неприлично разудалых позах и норовя шлепнуть своей необжаренной стороной то по свежевымытой плите, то по ее припорошенному мукой носу. Потом блины начали пригорать, разлетаясь по квартире маслянисто-горькой вонью и туманным дымом.
В чаду блинной бойни она очень даже хорошо сумела различить, как слетела со стола и раскатилась по полу десятком непримиримых осколков большая кружка Пети, того самого Пети, который позапрошлой весной, как раз на маевку, зацепился рукавом парадной, по случаю праздника, рубашки за трамвай, да так и бежал за ним, пока усталая вагоновожатая не дожевала свой усталый бутерброд и не начала красить губы, нацелившись на зеркальце заднего вида.
В получившуюся дымящую массу она бережно пеленала творог и картошку с мясом, укладывая расползающиеся теплые бруски на тарелки, стараясь сортировать их по мастям. И, конечно, все перепутала. Может, она бы все и не перепутала, если б не остывающая ванна замоченного еще утром белья; и, наверно, если б не резвящиеся Маша с Катей, накормившие вареньем всех, от кошки до кактуса и обратно; и, возможно, если б не кошка, так и не определившаяся, чего она хочет больше - варенья, купаться или в форточку, да еще, быть может, если б не пыльный пол, недокрашенное лицо, закипающие бигуди и еще парочка способных пока быть отложенными дел.
К вечеру у Маши отвалилась рука и не захотела становиться на место, как ни старайся. Катя захандрила правым глазом и когда ее клали на бок, мяукала особенно жалостливо.
Она оглянулась на свою комнату, понурых кукол и устало пошла на кухню, откуда мама уже раза три звала ее ужинать.
Ей было, наверно, девятнадцать, дому - двадцать пять, а ему где-то под тридцать, когда они неожиданно друг для друга поженились...
- А вот хоть бы и ведьма. Не верите. И не верьте. Ничуть не обяжете. Иной,
бывает, всю жизнь не верит. И ничего. А потом, как дойдет дело до божьего суда,
спросят с такого "невери" по всем его делишкам, да как обернут плешивым чертом с
такою мерзкою рожей, что плюешь в его сторону всякий раз да думаешь, хоть бы
ноги живым унести. Я вот вам расскажу. Дорога длинная, все вытерпит. - Никитич
приоткрыл окно и, воровато оглянувшись на запертую дверь купе, зачиркал
зажигалкой, запахнул полы песочного пиджака, задумался.
- Занимал я тогда пост при Доме Культуры. Все чин-чином - гардеробная, курильня,
чтобы какого мата не по делу - ни-ни. Культура, оно и понятно. А первый и второй
этажи как раз тогда, ага, сдавать начали фирмачам. Петрович, заведующий при
доме, у которого жена повидлом грушевым знаменита, вы понимаете, так вот
Петрович им и третий этаж сдал бы, конечно, сильно деньги тогда Культуре нужны
были, да конференц-зала уж слишком большая на том этаже размещалась, туда
журналистов пускали по четвергам табак жечь. А фирмачам то ли денег жалко стало
за такой залище аренду платить, то ли по интересу им было под крылом третьей
власти (шутка ли!) бизнес делать, а только сосуществовали все три этажа мирно и
чинно, по всем нормам этикета и приличия. Чем фирма та занималась - уж и не
припомню. Не то микстурами от кашля, не то присадками в керосин. В общем, что-то
нужное и покупаемое, потому как дела у фирмы шли совсем неплохо, штат
сотрудников рос просто на глазах, и скоро газона перед Домом Культуры стало
откровенно не хватать, чтобы вместить на стоянку автомобили всех работников.
Подходит как-то ко мне Рудольф Петрович. Мне-то "наши" говорили, что он, мол,
директор. Но какой же это, простите за грубость, директор, когда у него сукно на
брюки пошло кримпленовое. И все понятно. А Рудольф мне визитку свою сует, с
рамочкой красивой, и там жирно выдавлено - директор - и помельче - по торговле.
А по какой торговле и вовсе мелко написали, без очков не разобрать. "Что, -
говорю, - господин директор, требуется?" Он визитку, значит, назад в карман
прячет и говорит: "Что это у тебя, Никитич, за безобразие творится? Никакой
культуры автомобилехранения на территории! Я с утра на стоянку свои "жигули"
поставил свежевымытыми, так сказать, в идеальном состоянии. У меня, может, ни
одной аварии с ними не было. А тут обнаруживается просто какое-то вредительство
и в некотором роде хамство!" И показывает мне на заднее крыло. Там - разборчиво
так - крест нацарапан, а может и какая другая ненормативная буква. "Не могу
знать", - рапортую. А сам стороною и к себе в кабинет, потому как этих
директоров не разберешь. Иной в ухо заедет так, что звон на всю улицу, будто в
Троицкой церкви звонарь в колокольне спьяну заблудился. Покричал Рудольф, душу
отвел, сел в машину и укатил куда-то, а я-то сижу и думаю - ведь никто, ни одна
живая душа к машине ни-ни, не подходила.
На следующий день у рудольфовых "жигулей" колеса спустили. Два. Все задние. Уж
мне от заведующего досталось, ага. Только и на этот раз никто к машине не
подходил. Об том я заведующему мамой клялся. Он меня ею же и покрывал без
сердца. Знал меня давно, верил. И на третьи сутки от того дня, как машину
Рудольфу пометили, пропал этот Рудольф и сам куда-то. Уж кто что по этажам
говорил. А только больше человека никто не видел.
Ага. Через неделю после исчезновения Рудольфа того самого Петровича, подходит ко
мне директоровский заместитель. В визитке так написано и было - заместитель по
общим вопросам. И обхождение у зама соответствующее. "Я, - говорит, - к вам за
помощью, так сказать, за советом как к опытному и давно оправдавшему высокое
доверие". Короче, известного учреждения воспитанник. "Скажите, - говорит, -
Никитич, дорогой, не видели ли вы своим профессиональным взглядом кого-нибудь,
вчера или позавчера прогуливающихся вокруг темно-синего БээМВэ, припаркованного
на вверенной вам стоянке?" "А что такое?" - интересуюсь, в окно на стоянку
выглядываю. "Автомобиль, - отвечает зам, - мы уже куда надо оттранспортировали.
Приметы лиц известны. Нам только ваше компетентное мнение услышать осталось".
Ага. БээМВэ-то замовский. И никто к нему не подходил. Я службу знаю. Зам мне
свою визиточку на столе оставил, на случай, если вспомню вдруг чего. И через два
дня пропал. Вот тут-то новости по Дому и поползли. Мол, заму на заднем крыле
машины крест нацарапанный показался. И ничто тот крест не брало - зашлифовать не
давался, сквозь краску проступал, а как работники взялись то крыло отпилить да
поменять, так одному из них болгаркой руку отхватило. Зам в бога не верил, и
сгинул. Даже Толик Журавский, внештатный корреспондент "Вечернего города" в
текущий четверг на журналистском собрании слово брал, обличал распускающих слухи
и проливал свет на последние события в стенах Дома Культуры.
Люди просто так никогда не пропадают. Этому нас еще в школе учили. В заме
директорском, к примеру, все сто двадцать кило набиралось. Разве ж эти
килограммы бесследно исчезнешь? Да даже если кислотой. А тут двое. И ничего, ни
следа, ни зацепки, ни записи в трудовой книжке. Короче, когда на Пежо, что
неделю как купила себе начальник отдела кадров, появилась всем известная
царапина - народ впал в столбняк. Новость принес дворник. Он часов в пять утра
на заднем дворе, по своему обыкновению, мел листву и увидел, как в окне второго
этажа некто в сером ходит. Дворник тот счас ко мне - оно понятно, никто там в
такое время ходить не может. Мы - на второй этаж. Никого, конечно же, не нашли,
а назад как вернулись, эту Пежо перед входом и увидели. И царапина на боку
соответствующая.
Лилия Тимофеевна, начальница по кадрам которая, та сразу на работу не появилась,
с понятием женщина. И уж поверьте мне, кто бы вам чего ни рассказывал про наш
Дом Культуры, но только я, как непосредственный свидетель всех событий, могу
утверждать абсолютно верно - именно с того дня, как Лилино Пежо разукрасили,
ведьма в Доме появляться и начала...
А дальше что, - Никитич аккуратно затушил сигарету, потянулся. - Ведьма, она и
есть. Ну, ночами выла, по коридорам шаркала, метлы воровала. С людьми, оно хоть
как, а страшнее...
© П. Белянский, 2003