Евгений Берлин
Из книги "Ближе к рассвету"
Много ль нам до других? По шуршащим тропинкам бредем.
Всюду прелой листвой, будто пеплом посыпаны тропы.
Будто где-то под ложечкой ком тонкогубым сверчком
Цедит дымный настой лесопарков Восточной Европы.
Оголенные корни, как вены тверды и темны,
Черно-влажную снедь сердцевины славянской глотают.
Неужели их дни в этой почве уже сочтены?
Но покуда на кронах сияет листва золотая.
Все, что будет потом - это будет, возможно, потом. -
Не лубочный закат да и не суетливость иная.
Много ль нам до других? Мы по тропкам шуршащим бредем...
И покуда огнем нам сияет листва золотая.
***
Когда-никогда опускается облачный круг...
Тогда и держись, и ищи свою лестницу вглубь.
Как Мартин ищи. То, что сделал и то, что хотел
Уже ни при чем, когда борт проплывает у рта,
И та, что любил, и не та, что была... Маета...
У самого дна темнота, а за ней беспредел.
Одна маета. Мы меняем зверей на людей,
На шапки, на шали, шумерскую даль поминая.
Не знаю, какая вода в Междуречьи, но ей
Соленая гладь за пропавшей кормой не чужая.
Подступит, нахлынет, накинет крутые валы.
А глянешь - всего только облачный круг. С серой ватой
Скользить по воде, отриная благие дары
Заблудших волхвов, ошалевших от русского мата.
Кантуя свой камень, кому потакает Сизиф?
И шпор не убрать с обреченных боков иноходца,
И днище, как лекарь, старательно выскоблит риф...
На то он и круг. Все опять же на круг и вернется.
На чем замыкаюсь?.. Прощаю обиды и боль,
Всех ближних любя. И меня простят, если смогут.
И грудь раздирает, и вены взрывает любовь...
И кровь солоней, солоней...
и свежей, слава Богу.
Стихи в канун Дня рождения Людмилы
Глиссада мутных фонарей...
Вальс засыпающего сада...
Нет, - засыпаемого. Снег
На пятый круг пошел и кружит,
И засыпает наши души,
И черные суставы тех
Ветвей, что тянутся не к небу.
Сомнамбул снежно-тяжкий след
На слов туманную потребу
Уже проложен с декабря.
Кровит букварь зимы калиной,
Оставленной в угоду сплину
ли,
птицам... Сплюнула земля
Тот сгусток на стерильный снег
И черные с у г л о б ы тех -
Так украинцы говорят -
Ветвей, что канули в сугробы...
Все для того, чтоб выжить, чтобы
Нам смуглота и твердолобость
Не шибко застили глаза.
Душа, под коркой льда пляши!
Людмила, это ли награда -
Вальс засыпающего сада...
А в чистом поле - ни души.
А там - нас нет.
Там снег.
И след
Почти что пушкинских салазок.
И сразу как-то строже фраза,
Когда из нас кого-то нет.
Сомлеть, до паводка забыть
Опеку праздного реликта.
Так плотно свиты Днепр великий
И Китежа глухая зыбь.
Так неразрывны берега
И языка прочна подмога
Кто говорит, что - безнадёга!
Хотя прочна узда пока.
Нам только этого и надо?
Тогда куда ещё больней
Вальс засыпающего сада...
Глиссада мутных фонарей.
***
Художнику Н. Заике
Это было не раз - растекался по веткам рассвет,
По отаве сырой расползалось пятно акварели.
Только вот маета - из глубин незапамятных лет
Голубеют, по-прежнему, строго покатые ели.
Все распалось во мгле. Но судьба очертаний ясна:
Сквозь туман проступать и влажнеть под нацеленной кистью.
Над убогой часовней вот-вот и спадет пелена,
Да истлевший наличник резьбой зачернеет меж листьев.
Но уже не весна... - Слишком мрачен ее наговор.
И застыли стога, словно пятясь от влаги полесья.
Что же мастер молчит и название прячет, как вор
Свой опасный улов. - На потребу какую столетья?
Все равно не найти им названий насущней, чем он.
Это так глубоко, что измерить лишь разве лопатой.
А покуда плывет акварели таинственный челн
По соленым зрачкам, вырываясь из рамы куда-то
В остывающий лес.
...Хорони от соблазнов чело,
Не разбейся, мой друг, о туманную вылепку света.
Вон и куст впопыхах заалел под корявым стволом,
Будто сердцем вобрал близкой осени
злую примету.
Фотоснимок
Б. А. Ахмадулиной
Куоккала, там три твоих сосны
Шпалерой провожают путь недолгий
Вдоль хода фотоснимка. Прощены
Снега и сны, и черные двустволки.
И все, что вдаль, вдоль твоего плеча
Скользит за кромку карточки бумажной
Не наспех, не бегом, не сгоряча, -
А грустно, и щемяще, и вчерашне
Вмещается в горчайшей складке губ.
Но этот взгляд светло и отстраненно
Глядит на снег. И снег, вобрав испуг
Всех таяний, лежит завороженно.
Но этот взгляд!.. В нем искренность и боль,
И блеск строки привычно колобродит,
И чудо дня, и к ближнему любовь,
И жизнь... что, к сожалению, проходит.
Юсту из Тивериады
Всякое познание - только средство
отстоять себя против целого мира.
Л. Фейхтвангер
Мой Юст, мой желчный книжник, мой поэт, -
Какой навет тебя вознес на дыбу.
Твою - от века - горькую ошибку:
Во все глаза глядеть на белый свет, -
Я с радостью впитал. Но почему
Так трудно от судьбы дары отринуть.
И льнуть к огню, и в тусклой бронзе стынуть
Велик соблазн и сердцу, и уму.
Какая кровь нас жжет и пламенит?
Что ждет овцу, отбитую от стада?
...Глиссада засыпающего сада
Ознобной жутью тянет и манит.
Всех сыновей по свету разнесло...
Так льется кровь, покуда вены вскрыты,
На плоть калин и вишен, на ланиты
Желтеющих полей и в ширь снегов.
Спеленута вселенская тоска
И вбита за грудину ветхим свитком,
И впитана, испита всласть напитком,
От коего песком любая даль
Возьмется и рассыплется песком.
Туда и канут злость и отчужденье.
Откуда это вечное круженье?..
Взвалил бревно - и в гору прямиком.
Лишь там поймешь, кто прав, кто виноват.
Там всяк поймет. Но разве легче станет,
Когда хребты согнут самаритяне,
Или в Севане сцедит кровь закат.
Спасибо, друг, за едкий дым костров.
В них догорит огромный остов рыбы...
Нас отвело от буя. Хоть могли бы
Наесться всыть у ближних берегов.
Чем гуще тьма, тем луч острей и злей.
Как сталь по маслу - скользко и опасно -
Заглянет солнце в наш казан - и ясно,
Что варит повариха. Горе с ней!
Мой Юст, мой желчный книжник, мой поэт,
Да будет свет в глазах твоих и мука
За всех и вся...
И, право ль не наука! -
Во все глаза глядеть на белый свет.
После шторма
Н. Исаеву
Баюшки-баю. Это все пустяк,
Это просто море слов других не знает,
Это первобытным языком бродяг
В нашем разговоре волны наползают
На пустынный пляж шелеста души,
Где всего-то есть темнота да ересь.
Вязкое вино явно не спешит
Отпускать любить, горевать и верить.
Чая черноте, мякоти хурмы
Может суждено продлеваться вечно.
Длящийся хорей у лица зимы
Дрожью полыхнет, запахом аптечным.
А заплечный груз надо ль мастерам,
Чутким их ушам и умелым кистям.
Так что - по рукам, то есть... - по душам.
Окропим вином стынущие листья.
Баюшки-баю. Это все пустяк.
Это все пройдет через жизнь, не боле.
Разольет кармин за спиной маяк...
Это просто так
утихает море.
***
От "а" до "я"... Куда идти?
Конечно вдаль, конечно вширь.
Шираз богат, но нет пути
К нему без песни.
Шираз покат.
Скользит язык
В замке по ложу. Ложь скользит,
Как узелок по той петле,
От коей некий "Англетер"
Стал знаменит.
От "а" до "я"... От ада - до...
Так говорил старик Додо -
Всему виной война страстей,
Пиастров звон и стон, и гон,
И гогот загнанных гусей,
И сталь над всеми, и у рта
Остаток слова...
И волос
осенний запах...
И берез
туманный абрис.
И гудит
Пчелой, конечно, поцелуй...
И вкус полыни
Ладонь надолго сохранит,
И обоймет, и приютит
Другую осень,
Другие плавни, другой сентябрь.
Но поверь, когда же минет
Тот срок от "а" до "я"... Верней,
От ада до
вина хмельного
Тоски раздвоенных путей
Вдали от дома...
Все будет вровень - и покой,
И голос моря.
Порыв души с твоей душой
Устанет спорить.
Все ляжет песней на ладонь,
И дрожь, наверно,
Пойдет от кончиков ногтей.
И суеверно
Зашепчут губы свой мотив,
Слова простые:
За боль, за вымысел пути
Меня простите.
От яда слов болят уста,
От "а" до "я", от ада...
Дорога долгая легла, -
Другой не надо.
Голос
Этот голос приходит иной неизвестно откуда, зачем?
Будто щит, будто щебет щегла, - так округл и плотен,
С опустевшего сада влетая, кренясь, оставляя ни с чем,
Кроме боли в виске, кроме шелеста лиственной плоти.
Изуродовав правильность речи, вонзаясь в оконный проем,
Забегая вперед, захлебнувшись в неясных упреках,
Бормотанье ночное, бессвязное чудо мое, -
Жаждет плоти листа, как борта, оголенные в доках,
Ожидают объятий глубин. Это чистой воды выпендреж,
Или зуд графоманства. Но что же мне с этим поделать,
Если липы кочуют по саду, и капель сорвавшихся дрожь
Вместо знаков легко между строк заполняют пробелы.
И понятна свобода стихиям другим надлежать.
Здесь уж точно никто не подставит ни сеть, ни подножку.
Ни залетная плеть, ни удобная клеть, ни пиджак,
Осененный тавром, ни корзина с богатою ношей.
Это только пустяк. Просто, видимо, дело в другом...
В опустевшем саду тени тихо крадутся к порогу,
И какая-то тайна цветет первобытным цветком,
Ядовитым цветком бормотания сонного Бога.
Памяти Л.А.А.
Отвезут...отвезли. Ну и все.
Вот и все, что обещано Богом.
Мы придумали сами ее,
Эту в радужных бликах дорогу.
Это так мимолетно и вскользь,
Что покаяться время не сыщешь.
И как жилу, заветную ось -
Не увидишь, а только услышишь.
Да и то бледногубым лицом
У лопатою срезанной кромки, -
Самым точным и честным резцом,
Что нашаривал воздух в потемках.
Почему же так остро и зло
Безвоздушность твою принимаю?
Черной пропасти, словно в залог
Ком рассыпчатой глины бросаю.
Благодарным потомкам не лгут:
Все навыворот как-то и косо.
И по-прежнему липы цветут,
И звенят над соцветьями осы.
Ах, в стремнине запомнить бы след
И воды нестихающий ропот.
Но уже за спиною торопят
И не ждут оправданий в ответ.
***
Н. Венедиктовой
Звезда затылок греет, и простор
Так ясно осязаем, и угодны
Душе моей свобода и печаль,
Что плещут на камнях пустого пляжа.
Будь светел встрепенувшийся соблазн
Оставить стол (не дай мне Бог надолго)
И вслед за летом вновь податься к югу,
Где люди и надменны, и юны,
Где время лишь колышется в обводе
Из зноя и панбархата дождя.
Где та сосредоточенность души? -
Толченое стекло родного края,
Которое само себя не знает,
Но где-то существует вдалеке.
Здесь нужно лишь родиться для того,
Чтоб быть вином и запахом мимозы,
И непривычно желтою землею,
Столь сладостной для смоквы и хурмы.
Здесь тоже слово русское живет
В каком-то непонятном аромате
Сплетенья лоз и вечности движенья
Морской неубывающей волны.
***
Я по палубе черной - как по белым снегам.
От тугих парусов остро пахнет зимой,
И по мачтам, что галки по черным крестам,
Разлетаются чайки крикливой гурьбой.
Этот черный корабль - куда он спешит,
Волоча на себе засыпные снега.
Бодрый стаксель не бисером - настом расшит,
А нагая болезнь - как в болоте слега.
Я по черным стихам тосковать перестал.
Такова селяви - токовать до зари.
И такого из черной ночи поназвал -
Ни себе придержать, ни другим подарить.
Этот черный корабль наплывает, давя
Разудалой волны неигрушечный бунт.
И от всхлипов звериных руля корабля
Шевелятся вихры, и корежится грунт.
Для патрокловой тризны вместо пышных знамен
Где бы друга найти, чтобы не был раним,
Чтобы не был огнем вслед за другом клеймен...
Пусть горит костерок, - что поделаешь с ним.
Что поделаешь с этим холодным огнем.
Вне веков и событий его языки.
Лишь поленья трещат на соитьи времен,
И от Спарты до Сартра летят угольки.
Да и страха-то нет, просто нечем дышать...
И веселая песенка глохнет в груди.
Эй, на палубу лучших матросов свистать!
Эй, разъять горизонт! - что же там впереди?
А вокруг шум и гам. Ох, как весело нам!..
Лишь она ободрит и простит, и поймет.
Я опять затоскую по черным стихам,
Где разъятою раной лежит горизонт.
Ближе к рассвету
Покоя нет и не было.
Спеша,
Пускаемся в далекие отплытья
К тем берегам, к которым по наитью,
Как к черной бездне, тянется душа.
Где неба нет, а есть лишь разговор
За чашкой чая, черного как бездна.
Пейзаж грозит кармином безнадежно
И бьет дождем стекло в упор, в упор.
Все повелось, как видно, от зари,
Как от яйца, от аз. Не потому ли
Глаза самоубийцами тонули
В рассветной крови скинувшей земли
Всегда охотней, чем за солнцем шли.
Разлив, исток - заманчивей итога.
Покоя нет - и...ладно, слава Богу!
Брезгливо штевнем режут корабли
Остатки элегических пустот,
Крутую мешанину ...матов,... измов.
Глядит в диалектическую призму
Лукавый взгляд намного лет вперед.
Покоя нет и не было.
Потом
Сквозь фортку дух грибной вползет лениво...
Смолкает дождь и виснет сиротливо
Последней каплей где-то за окном.
...И вырвавшись из ливневых оков,
Устав в подспуде ночи влажно длиться,
Зари парное месиво дымится
На матовом фаянсе облаков.
***
Н. И.
А подонкам не пиши, друг.
Не простит, но зашибет мразь.
Только тянет на восьмой круг.
Это крест - чело на сруб класть.
Там Ясон пройдет, как сон, вспять.
Эту пряжу нам и впредь прясть.
Нежных жен порой легко брать.
Что руно, когда бурлит страсть!
Эх, гребец, да посильней вдарь.
Не весло в твоих руках - серп.
Эти волны не жнивье - дань
Тем, по ком ночных небес креп.
Только тянет на восьмой круг
Посмотреть, кто нам еще дан.
Путеводную звезду лук
Разметал во сто краев, стран.
Словно яблоко со лба снес.
За окошком лунный свет смерк.
У ступней разомлел пес.
Со словесностью играть - смерть.
Рождественское
Вишневый край в снегу, и ночи долгота
Клонится к Рождеству, к щеке... к плечу - на вылом.
Любовь всегда была вознесена над миром,
Но почему же вдруг - на высоту креста?
Шагают до сих пор заблудшие волхвы,
Как будто бы во сне, до обморока черном.
Изменчивость луны окружием совы
Вначале подмигнет, в серпе золотогорбом
Укроется потом улыбчивый сарказм...
Туда ли принесем мы золото и смирну?
Уже туманней даль, и просыпом казарм
Прослежен этот путь, и страхом явлен миру.
И ель за тыщу верст проснется, льдом хрустя.
Уже рассвет грядет, уже и ночь светлее...
В рождественском хлеву заброшено дитя,
Хотя еще звезда горит над Иудеей.
***
Опять разделился весь мир пополам...
Осенний бедлам в облетающей роще.
Но синее небо и теплый шафран
Почти что едины, почти что порочны
В таком совершенстве. И гордый мой дог
Кружит по-щенячьи в прогалинах света.
А дай-ка на счастье мне лапу, дружок!
Мы оба сегодня с тобою поэты.
Мы вновь одурачены этой красой,
Ее листопадом и долгим молчаньем.
Ты словно хлебнул молока с беленой,
И я захмелел от крепчайшего чая.
За линией леса лежит горизонт,
За линией памяти - горечь лесная
И яд волчьей ягоды. Этот озон
Быть может последний в сезоне? - не знаю.
Прощаться... Прощаться... И дело - к зиме,
И голос за словом едва поспевает.
И пес черным демоном жмется ко мне,
И тихо скулит, будто все понимает.
Письмо
Вот и письмо... Как черный уголек,
Которым тошно, будто промедолом,
Штрихуются печальные юдоли,
Где наша доля - йода пузырек.
Спасибо и за этот холодок.
Крупинок черно-бурых острый запах,
Что родины прощание, на запад
Нести с собой, точнее - на восток.
И рвать, как плоть, связующую нить...
Меня сырому ветру птицей ссудишь,
Ну, а сама носить занозу будешь,
Которую ни вынуть, ни забыть.
На ртутной гати пешего пути
Еще стоит чертог, дрожа нелепо
Блестящим солнцем канцелярских скрепок -
К нему ни долететь, ни доползти.
Не до него же, право, три шага...
Лица не узнаем в зеркальной глади.
Страна глядит в себя глазами бляди
Измученной, усталой. А пока
Оскомина от пролитой крови
Уже почти привычно сводит челюсть,
И расторопно посыпает челядь
Манеж песком для новых визави.
И снова отплывают корабли...
Так схоже с журавлиным вечным клином.
На оловянных покачавшись крыльях,
Их трубный глас теряется вдали.
***
Нельзя ни размыть, ни рассеять
Покуда у слов есть язык.
Пускай из России Расея
Таращит свой заспанный лик.
А ждать - только зыка облавы,
А верить - лишь в грай воронья.
Кто мастью черны и картавы,
Как стынет по вас полынья!
Так что ж, мои братья и сестры,
Где наш затерялся Харон?
Смычком поизъезжена острым
Вишневая скрипка времен.
И солью в воде растворенной
Разлиты по черной земле,
Дремучей погромною дремой
Витаем по мертвой петле.
Но все ж выпадаем в кристаллы
И все ж оседаем в ковыль,
Когда с каббалою вокзалы
Все чаще читают псалтырь.
Среди гробового молчанья
Тоской обрастает толпа...
Наверное, все же, в изгнанье
Моисеева эта тропа.
***
Наверно, в чужом неизвестном краю,
Куда и забросит лишь по недосмотру
Судьба, мне носить власяницу свою,
Как, впрочем, и дома, не очень-то бодро.
Глоток Украины - краюха добра,
Крапивный ожог и кремень инородства,
Окраин вишнёвая жуть до утра,
И в космос глядящие очи колодцев...
Всплывут, как ведро на скрипучем вальке.
И застит глаза предрассветная сырость,
И будто камыш зашумит по реке
Торжественным хором, взошедшим на клирос.
Куда же я денусь от памяти мест,
От вечной оглядки погостной ограды,
Необетованных счастливых небес
И петли
в вишневом садку биля хаты.
***
Когда я умру, повернусь к чернозёму спиной,
Вернее, к обрезу осенней слежавшейся глины,
Меня отпоют безголосные ветлы,
за мной
Потянутся птицы, нестройным собравшися клином
В чужие края, где понятливей может чуть-чуть
Живут птицеловы, где в песне песков нестихаем
Бесплотного времени бег исчезает...
И путь
Не плоти отсутствием, - чем-то иным измеряем.
Когда не попятишься - дальше лишь глубже - уже
Благие порывы - секунды к минуте молчанья.
А я всё топчусь на меже, что идет по душе.
Здесь больно, а там - изойду в бессловесном мычаньи.
Ни капельки зла.
Только мертвою хваткой держись
За тот из-под ног уходящий осенний суглинок.
Из жизни моей не отечество выдохну - жизнь,
Когда отряхну его прах с моих битых ботинок.
***
На чьей стороне? Ах, на чьей стороне!
На той, на родной, на своей...
Где с Богом почти что идешь наравне
По пахоте слов и полей.
Где в вервях надежды и едком гною
Невесть какой искре гореть,
От бога далекой.
И снова на юг
Задумчивым птицам лететь.
На чьей стороне распахнет вертоград
Свою заповедную суть...
Плоды золотые со лбов полетят,
Их стрелы лихие снесут.
На откуп, наотмашь - почто горевать!
Да я ничего не могу...
Сумею лишь, разве, о том рассказать,
Как стынут осины в снегу.
Из олова тяжкий Славутич отлит,
И иней ползет по земле...
И небо над вымерзшим лесом дрожит,
Прозрачней, чем спирт в хрустале.
***
Снова в поиск. Саднит, надрывается горло ключа.
Каждый выплеск - посыл из глубин в глубину мирозданья.
Это слово, срываясь в невнятную речь, горяча
И уродуя смысл нас толкает к его пониманью.
Снова в поиск. Уже понимаем заждавшихся птиц.
Их гравюрный полет отпечатан на ветреном небе.
И заря, перед стаей багрово упавшая ниц,
Провожающий взгляд обожжет до слезы и ослепит.
Снова в поиск. Еще эту легкость не знает душа...
По каким-то незримым, но прочным и трепетным нитям
Мы находим пути из глухих тупиков, не дыша,
По внезапным догадкам, вернее сказать, по наитью.
Вот и вышел на ясный огонь акварельной зари.
Свежий ветер в вихры поредевшие врежется слепо.
Рассыпает луна по оврагам свои янтари...
А дорога, когда разглядишь, - упирается в небо.
***
Л.
И это тоже есть рассвет,
Разлет тепла, когда в гербарий
Готовит гранки тополь старый,
И в слякоть путь почти разверст.
В прозрачный выморочный круг
Небес так шумно взвился голубь.
Полет натужен и недолог,
Как взмах прощающихся рук.
Словарь весны - блаженный край
Забытых слов: сирень и буйство.
Когда строку диктует чувство,
Не соловьям - воронам рай.
Старо, как мир. Пускаясь вспять,
В дыму костра зайдется сердце...
И не отыщешь лучше средства,
Чтоб всех простить и все понять.