Евгений Берлин
Осенний этюд
...И переваливаясь лихо,
в крен, с колеса на колесо, -
везёт снега, как паучиха
несёт заветное яйцо.
Царит неразбериха мига...
И лес с зелёной высоты
роняет листья, словно книга
без корешка,
в огонь
листы.1983
***
Лёг на крыло, -
захожу на второй, на спасательный круг,
или спасительный (так уж правдивей, наверно).
Он-то спасёт от соблазна, от быта и скверны
или от зауми, хвори, гордыни, разлук.
В липкую глину с размаху и всей пятернёй...
Кто остаётся, кого оставляю и каюсь? -
Только зашедший в тупик, только с самого краю
пропасти -
с горечью всех записных растерёх.
Лапой в присосках, тугим завитком - не беда...
Чтобы расслышать, не надо и тонкого слуха.
Хоть на закорках -
полынь, зверобой, череда
люто врастают в лопатки мне ангельским пухом.
Я ли не вижу визжащий, скрежещущий сон...
Это уляжется только со временем,
только
с чёрных зрачков неуёмным и гулким осколком
тихо сорвётся нежданно-негаданно он.
В Лету, всё в Лету спихнуть - и разлуки и боль,
всё что осталось забыть, но вода в ней сурова.
Кругом спасённым со дна поднимается слово,
держит над бездной
и даже доносит прибой.2002
***
И коснётся пружины рука,
и колёсико сдвинется с места :
Проплывут надо мной облака
С большака в направленьи зюйд-веста
В разноцветный редеющий лес,
где грибы собирали когда-то,
где пространство темнело окрест
и баюкало гулко раскаты.
До заката ли, до октября,
до постромок упругих и тонких
я утешу тебя и себя.
Да и слово покатится ломко,
вкривь и вкось:
Там проложен мосток
между явью и былью зачем-то.
Фиолетовой рваною лентой
за окном проступает восток,
промокает тропинка в лесу:
То-то будет грибов у народа!
За родимую нашу природу
выпьем красного - я поднесу.
Подневольный свидетель:
В расчёт
не берём влагу дремлющих стёкол.
Нужно вспомнить, как время течёт,
там свежи берега и осока.
И очнёшься, и сделаешь шаг:
Принимай: там и рвётся, где тонко...
и в кустах подопревших тик-так -
то ли скрип, то ли шелест в потёмках.***
Жизнь одарила к середине лет
любовью, дружбой, новою заботой.
Я б век её не знал, верней, чего-то,
что заставляет в день любой чуть свет
возить обеды страждущим.
Зато
ты мне надежда, вера и опора,
и все достоинства другого пола,
и нежность, и улыбка, и ничто
мне не заменит лёгкого кивка:
Но хватит, речь, как видно, не об этом.
И незаметны новые приметы
печали и сомнений.
А пока
пишу всё реже.
Журавлиный клин
уже полнеба прочертил крылато.
: Я начал забывать, как ставят дату
в конце стихотворения.
Аминь.***
Спасибо, судьба, за последние строки,
За грохот шагов на подтаявших лужах,
за жесткость твоих каждодневных уроков,
за то, что ещё я кому-нибудь нужен.
А, впрочем, всё так же легко повторится
при жизни, при деле, при жесте случайном.
И ветхозаветное слово водицей
в копытце блеснёт нестареющей тайной.
Утонет прохлада.
Кто знает об этом,
что снег не растаял, что пить - не напиться,
что всё повторится буквально же следом,
мерцающим светом не вдруг повторится.
Обидно, что знаю про скрежет булатный,
про то, как легко отскрипят половицы:
С тупым постоянством чудовищем ватным
Опять наклоняюсь и пью из копытца.***
Густота, как меж двух магнитов -
полюс к полюсу. Не вздохнуть...
Лишь к дверному глазку приникнуть
и рискнуть, и проникнуть в суть
чёрной шляпы в пустом подъезде.
И в надежде - взглянуть в лицо,
Задохнуться, забыть как прежде,
с губ слетающее словцо.
Мы так долго живём с тобою,
что не простыни стёрлись - дни.
В долгий вечер перед зимою
не томи меня, протяни,
на дорогу от сглаза и боли
золочёную нить протяни.
Этот фетр, этот ветер в поле...
не томи меня,
не томи.***
Н. Исаеву
Вырываясь из тесного плена,
из тоннеля, из бочки с гвоздём,
я с улыбкою Гуинплена
неуклюже,
опять о своём.
То, что было - дымок паровозный,
то, что будет - мелькнёт впереди,
то, что есть - перестук колёсный,
снега промельк по голым откосам -
от него никуда не уйти.
И цыганка посмотрит угрюмо,
и нездешним зрачком опалит
черноту из невыпитых рюмок,
и потуги пробиться в совлит.
Но с улыбкою беспричинной
и, по сути, дурацкой, ей-ей,
принимаю (всегда не по чину)
то, что в руки приплынет картинно -
и анапест, и ямб, и хорей.
На пустом перегоне прибрежном
перед тем, как слететь под откос,
убедиться, что лист белоснежный
стал чернее чернил
и слёз.
А пока до последнего стыка
мне зелёный даруется свет.
Где кончается вечная книга -
начинается новый завет.Тяга к ноябрю...
бесовская тяга.
Посреди августа к звёздной изморози на почве.
Просто пострел постарел. Работяга
сверчок, прости реминисценцию к ночи.
Сверчок за грудиной, истосковался я, впрямь,
по трению крыльев и мрачной прохладе
сопревшей листвы, что бросает впрячься
в работу, к столу. Ну, а дальше не надо.
Пойдут повторы.
В работу, к столу...
не операционному. Деревянному. Увы?!
Знаю, прошу прогулку. Полу-
ночной аллеей ноябрьской повыть,
пошататься (в буквальном смысле). Прийти,
приползти медведкой. Нет, лучше медведом.
Одно надсемейство. Семейства - три.
Нет, лучше уж так, прямокрылыми.
Где там
пальбе из пушек.
Стрекочущий зуд
шершаво, кроваво листву обдирает.
За окнами август, как в песне, а тут
дался ноябрь. Не к стихам ли, кто знает.
Скоро стрелки сомкнутся. И точка близка.
Сверчок за грудиной шуршит, доходяга.
Зачем этим летом поёт у виска
к ноябрю, словно птица, бесовская тяга.08.01.
***
Всё суеверней с каждым днём, всё суеверней.
Вернее, шагу не ступаю без оглядки.
Когда бы не было тебя, тогда б наверно
роились в тексте, словно мухи, опечатки.
Всё рифмовалось бы с давно
ушедшей болью,
а так, глядишь, - и выползаю понемногу.
Уже ли вправду что-то есть и от любови,
что можно взять как золотую нить в дорогу.
И осторожно, шаг за шагом, не иначе...
И не спугнуть бы да не сглазить бы до сроку
так опрометчиво затихшую удачу,
и в руку сон, и рифму в масть, и лыко в строку.
Узнать бы где гудит-вращается воронка,
в которой песня убывает.
Так уж близко ль?
Не пух лебяжий там на дне и не соломка.
Вернее, пух и прах, и память наших близких.
Когда бы так, тогда и мягко было б падать.
Ступай уверенней без страха и упрёка
до горизонта, до упаду, до ограды.
И...-
в руку сон, и рифму в масть, и лыко в строку.***
Я давно не пишу, я живу и дышу:
И иду этим полем, не зная дороги.
Это будет не долго. Как дороги дроги,
что бегут поперек бесконечной дороги,
что, когда-нибудь, тоже меня увлекут.
В перелесках только услышал листву, -
а уже 37 за моими плечами.
Вот уж нету иных. За какими мечтами
эти мачты со сбитыми в кровь парусами
слишком долго гнались. Слишком тяжек оброк.
Это тоже - мой стих, это тоже - урок:
И спасибо его заунывному пенью.
Ах, найти бы свою - знать какую - Армению,
стройный выстроить слог, словно схему сложить,
и, конечно же, - жить:
Но кричат в перелесках сороки. И дроги
неуклюже вползают в лиловые строки.
И кружит надо мною надежда, звеня:
Ей ведь тоже на свете не жить без меня.Закатиной
Осенний лес, озябший до небес,
до кроны, до кромешной сердцевины:
Куда склоняюсь головой повинной?
Не до зимы, не до .., не до чудес
зазимья по проложенным следам
слепого легковерья.
Колобродит
в крови такая осень и в природе,
что видел бы покойный Левитан.
До речки черной, вправду, три шага,
как до судьбы, что в сношенной рубахе,
застыла в первобытном долгом взмахе
летящих рук и лучшего стиха.
Казалось бы, еще не вышел срок
писать пролог о санных первопутках:
Но первый снег летит с небес, как будто
ему и дела нет до этих строк.Осенний этюд
Слепою завистью к апрелю
не майся, желтая листва.
Слышна капель в иной купели,
её невнятная волшба,
шуршанье в стылых перелесках
осенних моросных дождей
и в небесах тяжеловесных
излом прощальный журавлей
уже теряется из виду.
Сырая изморозь земли:
Опавших рощ просторный выдох:
Последнюю листву сожгли.
Я тоже жгу листы, как листья,
я тоже лгу себе во всём:
И октября улыбка лисья
всё холоднее с каждым днём.***
Ни лукавства, ни оправданий:
Облетающей рощи туман
всё надеется на состраданье,
на пространность души, на обман.
: Вот и мне без постылых стараний
стать на долю б добрей и мудрей.
Ни лукавства, ни оправданий,
ни грехов, ни стихов, ни друзей.1
:Всё остаётся позади
И всё, что было между нами
легко вмещается меж снами
и с нами канет. И горсти,
бросающей прощальный ком,
лишь остаётся пыль предместий
кладбищенских.
Скупую песню
поёт печальный геликон -
судьбины перст с корявым ногтем.
(Усмешка - слог, манера, штиль,
и рифма просится в утиль).
И острым хлопотливым локтем
буравить стол. Вдруг хлынет, жди,
как нефть из скважины.
:Всё ропщем,
и нездоровится,
и, в общем,
всё остаётся позади.2
И вот уже порожний дальний путь:
Путь дольный, долгий, дотемна.
До крови
у каждого бывает в жизни, в слове
изгиб, излом.
Не поминай. Забудь.
В хребте до срока остеохондроз.
Соль жизни отложилась так нелепо,
но хруст и боль - крутой и хрупкий слепок
дарует песню.
Так рябинник-дрозд
поёт своё - не кенар, не щегол.
И колея глубока и убога,
коль едешь день и ночь. А проще - проку
что в ней, коли свою нашёл.
И вот уже порожний долгий путь:
Путь налегке. Уже скрипят полозья
о том, что выпал снег. И, в общем, что ж я
всё об одном.
Забудь.
Забудь.
Забудь.ВОСПОМИНАНИЕ О ДЖИМЕ
Что через край лилось- пиши пропало:
И слово, и рисунок из металла,
сухая гроздь грохочет на ветру.
И тужатся, и пыжатся - нет мочи -
коснуться рук.
Короче и короче
их звук и штрих не в масть, не ко двору.
Стекает капля через край: А было, было -
Ресницы прочерк, сойки вскрик.
Густы чернила,
строка корява. Столько лет!.. и далеко
года экзаменов, и сад, и тот Воронеж -
не ради рифмы и поэта - не догонишь,
но вспомнится - и мёд и молоко.
И с донышка сухую каплю слижешь.
Шершавый ободок, как обруч, ближе.
Не мёд и не полынь, а так - камедь.
:И мглистый горизонт из заоконья,
и копья тополей из межсезонья,
и старый пес,
что клялся не стареть.НОЧЬЮ
Когда не спится и ночные крыши
февральским снегом плотно занесло,
ударит что-то тихо - и подышит
душа отца в застывшее стекло.
И ночь ясней:
Тогда из снежной выти
чуть слышно донесутся голоса.
Лишь присмотрись и, кажется, увидишь
подсказку Бога и кивок отца.* * *
И день за днем - как в букваре картинки,
где за арбузом в свой черед восста-
нут скрипом и сиянием ботинки,
затем и вран, напуганный с куста
взлетит. Уже все было:
Даже свита
гусей, что чинно тянутся к гумну:
А дальше половина алфавита
останется к заветному руну.
И рифма ляжет, право, не случайно
на то и это. Будто вбили гвоздь.
И свяжут два предмета смысл и тайна,
чтоб лбы нам бить о воздух не пришлось.
Чтоб наши убывающие пульсы
не сбились с ритма, Боже, дай нам днесь.
Раздайся море! шлюп идет по курсу
Блуждающей звезды не первый рейс.
За тенью тень привычно волочится:
Где кончится суровый их конвой?
В сыром и сумрачном лесу
покой нам только снится:
Но, к счастью, рысь
и лев,
и тощая волчица
еще не замечают нас с тобой.02.03.
* * *
Железнодорожный простите размер
и тяжесть письма, и сиротство пейзажей.
Куда занесло?
на какую премьеру?
И третий звонок отзвенел уже.
Даже
виднеется край декораций.
Уже
берёзы в листве и дубы вереницей
вдоль тёмной аллеи...
И выстрел ружейный
грохочет. И падает белая птица.
И всякое было, и есть - не ахти.
А время не ждёт и терпенье не вечно.
Уже побывал и суглинок в горсти,
и песню сверчок распевает беспечный.
Вот только б меня не настигла судьба
владельца ружья к завершению пьесы.
Кружатся как голуби мелкие бесы...
Везёт мне и в этом.
И Бог мне судья.© Е.Г. Берлин, 2003