Евгений Берлин
Предотъездный цикл
* * *
Зима!
Веселая попытка
вновь одолеть печаль дорог,
и неба серого избыток,
и тряский путь торопных дрог.
И знанье, что пробег недолог
уже закралось исподволь.
Распахнут щедро снежный полог
и Пушкин вдруг впервые столь
мне близок.
А дорога мчится,
и слог-то легок, и вот-вот
на раздорожье сядет птица,
посмотрит косо, и пойдет.
Замкнет на снеге след убогий:
о птичьих лапок каббалу
запнусь,
и выгнутся пороги,
что провожали. На полу
cледы просохнут:
И возьмутся
cырые доски горбылем.
Туда, конечно, не вернуться.
Но об ином здесь,
об ином.1990
Предновогоднее
Мандарины на белой скатерти -
Это ближе к морозам и Но-
вому году. К едреней матери
все волненья, терзания.
Но
разбросает по свету горошины,
нет, точнее, рассыплет рука,
коей ногти еще не отросшие
сердцевины коснутся, пока
долетят, упадут и докатятся
далеко, кто когда, невпопад:
По каемке, по кромке, по катету -
кто куда.
Хорошо бы не в ад.
В сослагательном наклонении
только губы сотрешь - не соврешь.
Словно крылья, отрубит сомнения
елка - противотанковый еж.
И кружа, и лукаво не мудрствуя,
хвои запах вплетается в дни,
что влетают слепя и напутствуя.
Ну давай, наступай, не тяни!Рождественское
Ну, а заря легковесней, бледнее. И вот
все средоточие холода - белая пустошь.
Знать бы наверно, надолго ль меня ты отпустишь?
Или отпущено сколько? Уже Новый год
лютой стрелой пролетел просвистел мимо глаз
и ничего не решил. Так обычно бывает.
Это лишь в сказках, где занавес пыльный скрывает
трепетный профиль удачи.
Но в этот-то раз
хоть бы увидеть ее восковое лицо:
Все замело розоватым рождественским снегом.
Ждущим даров, напряженно-прищуренным веком
время отмеряно.
Видишь, уже рассвело.
О, проверяющий мой легкокрылый малыш!
Дактиль тревожащий, облачный след междометий
не принимай откупною разменной монетой.
Все-таки еду:
ты медленно слишком летишь.
Только терпенье:
Хрустящий уверенный шаг
раннего утра с парным молоком и прогулкой.
:Но почему за спиной так тревожно и гулко
собственный шаг отдается
до боли в ушах.* * *
Ни знаменитым, ни богатым
Уже, как видно, и не быть.
Я что-то написал когда-то, -
что от того?
Сырая нить
из дому тянется исконно:
там было все, там стол был яств.
Осталось в книжке телефонной
с десяток номеров.
И яс-
но, что уже не будет хуже,
(а так ли? - некого спросить).
Но только петелька все туже,
но только вот сырая нить
простой катушки деревянной
мне паутиной застит взгляд.
Бредут издалека туманы,
клубятся, пятятся назад.
Словно в прицеле пулеметном,
поставившем на цели крест,
вслед за трассиром самолеты
дымят и падают за лес.
Невозвратимо.
В рай ли, в ад ли:
Уже в пространство сделан шаг...
и остановок нет. И вряд ли
там объясняют
что и как.* * *
И это тиканье в зачет
длины орбиты, что досталась.
Осталось то, что не склевалось,
пусть не такая уж и малость,
но что тому, кто поведет
зрачком на градус. Не о том
кому, когда и с кем споется -
что за спиною отзовется,
когда окружность разомкнется,
что вспомнится, когда уйдем.
Когда растает словно дым
гусиный прочерк поднебесный:
А тут сиди, корпи над текстом:
Все это стало общим местом.
Известным. Но зато каким.
Лишь даты две:
А над строкой-
вся жизнь. Тире - как в тире выстрел.
Полет свинца излишне быстрый...
И в цель,
а не над головой.* * *
Последний ясный день...
И вой собаки
Всю ночь до этого, и грохот до утра
бомжей, решающих, где мусорные баки
сытнее для голодного нутра.
И я с бессонницей уже никчемной,
поскольку день пришед, вовсю горит
на стеклах с запада размашисто и чермно,
я, что дитя, зажал в горсти зачем-то,
как леденцы,
славянский алфавит.* * *
Тревожно:
и безвременье нелепо
во всех грехах - за все про все винить,
хоть это наш родной советский слепок.
И прав Монтень, понять - равно простить.
Постимся к Пасхе, к Песеху, к Байраму:
Все выше дух... Гори моя звезда!
Неужто впрямь нужны чужие страны,
чтоб знать - другой не будет никогда?
И так ли полнозвучен голос крови,
когда с небес коснутся горячо,
словно слепца, за правое плечо
звезда, что держится на честном слове,
и стих с ключом , что стал ее ключом.2004
© Е.Г. Берлин, 2005