Анатолий Богдановский

Шайтан-кот

Шайтан метнулся к мясу, кинутому на пол, но окрик хозяина заставил его остановиться и вжать голову в туловище, как от ожидаемого удара. Большая черная кошка, мать Шайтана, склонила голову над мясом и вяло принялась теребить его беззубыми деснами. Мясной дух и голод вновь сорвали Шайтана с места, но на этот раз не окрик остановил его, а пинок носком увесистого кирзового сапога. Он больно ударился головой об стенку, упал, но тут же вскочил, выгнул спину и угрожающе заурчал, готовый отразить следующий удар.
- Дай матери пожрать! На твой век мяса хватит, а ей...
Хозяин не договорил, махнул рукой, и Шайтан почувствовал в его словах какую-то новую и неведомую до сих пор угрозу. С сожалением еще раз посмотрев на старую кошку, с трудом доедающую мясо, хозяин быстро вышел из комнаты и вскоре вернулся с мешком из рогожи. При виде этого грязного и остро пахнущего конским навозом мешка смутное предчувствие беды у Шайтана усилилось, но вспомнить, что однажды уже связывало его с этим мешком, он, как ни старался, не мог. Только когда хозяин взял кошку на руки, похлопал по исхудавшему туловищу, а затем опустил в мешок, сказав, "ну что, киш-киш, пойдем,.." Шайтан все вспомнил.
Он вспомнил день, когда кошка-мать впервые вывела их, четверых маленьких котят, на улицу. Всего две недели отделяли котят от того дня, когда они прозрели. И все эти дни мир для них существовал в пределах двух комнат, кухни, сеней и чулана в просторном доме лесничего Шангарея. Мир, который показала им мать, был совсем иным. Ошеломленные и подавленные, сбившись в один пушистый комок, они сидели на большой навозной куче, выросшей за зиму в глубине двора за сараем. Впереди расстилалась необозримая даль полей, по которым, уркая и тарахтя, медленно ползали большие жуки, а из леса, почти вплотную подступавшего к усадьбе, доносилось отдаленное и непонятное "ку-ку-ку", а ему отвечало чьё-то "иу-иу-ю-ю-ю..." Но все эти звуки, как и множество других, таких же загадочных и волнующих, давил откуда-то с неба и одновременно со всех сторон и почти полностью заглушал ровный неумолчный чарующе-серебряный звон. Однако самым приятным было что-то доброе и ласковое, которое мягко опускалось на них оттуда же, сверху, и гладило и ласкало их, как язык кошки-матери, когда она в порыве материнского счастья была особенно с ними нежна. Но когда они сообразили задрать к небу мордочки, чтобы воочию увидеть этот тёплый и ласковый язычок, то он больно и сердито ударил их по глазам и, ослепленные, они долго обиженно фыркали и мяукали, призывая мать, которая, будто напрочь забыв про них, лежала неподалеку, блаженно жмурясь и радуясь яркому и теплому дню.
Вскоре котята освоились с незнакомой обстановкой и, подбадриваемые ласковым язычком, стали оживленно резвиться на куче.
Игра их была в самом разгаре, когда что-то большое и чёрное отодвинуло в сторону тёплый язычок и знакомый голос хозяина сказал:
- А-ах, вы, шайтанята, всё забываю про вас!..
Решительно и ловко корявая пятерня загребла в охапку сразу троих котят и кинула в мешок из рогожи. Потом стиснула и его, Шайтана, - так его назвали позднее, - но он дёрнулся и даже попытался прокусить жёсткий, пахнущий табаком палец.
- Ого!.. - удивился голос хозяина. - Злой, как шайтан...
Рука перевернула его вверх ногами и, поворошив пальцем в паху, опустила обратно на навозную кучу, сказав:
- Кот. Посмотрим, что из него выйдет.
Кошка-мать, тревожно мяукая, вертелась рядом. Хозяин пнул её носком сапога, и она, кувыркнувшись, упала в лужу, стремглав выскочила из неё, встряхнулась и побежала за хозяином, который быстро уходил в сторону леса. За ними, обжигая нежные подушечки лапок о сырую, ещё не успевшую прогреться землю, побежал маленький котёнок, уже нареченный Шайтаном.
Путь к лесу им неожиданно преградил овраг, по дну которого нёсся мутный поток талой воды. Хозяин сунул руку в мешок, вытащил котят и кинул в гулькающую быстрину, которая завертела их и стремительно поволокла вниз.
Кошка-мать, истошно закричав, бросилась вслед за ними. Шайтан видел, как она, кувыркнувшись два раза, задом, на животе, цепляясь когтями за сырую глину, сползла к воде. Хозяин посмотрел ей вслед, ругнулся, схватил Шайтана, сунул за пазуху и зашагал к посёлку.
Вернулась старая кошка домой только к вечеру. Шайтан первый услышал, как она зацарапала когтями дверь, и радостно замяукал. Хозяин открыл дверь, но увидев её грязную и мокрую, пинком не позволил вбежать в комнату. Шайтан успел выскочить вслед за матерью. На сеновале, прижавшись друг к другу, они провели ночь.

...Всё это почти мгновенно вспомнил Шайтан, когда хозяин опустил безвольно свесившееся на его руке тело матери в мешок из рогожи, снял со стены ружьё и двинулся к выходу. Шайтан встал и последовал было за ним, но хозяин цыкнул:
- А ты куда? Брысь!..
Он ушёл, плотно прикрыв за собой дверь, а Шайтан, беспокойно пометавшись по комнате, сел, напрягся всем телом и стал слушать. Отдаленный глухой звук "бум-м" и слабое дребезжанье стекол подбросили его вверх; секунду он стоял неподвижно, а затем ринулся к окну, с лету всем телом вышиб стекло и очутился на улице. Большими скачками он устремился в сторону оврага. Он подбежал к нему как раз в тот момент, когда хозяин медленно отвёл дуло ружья от неподвижного тела старой кошки и как-то неуверенно и осторожно, словно чего-то боясь или стыдясь, носком сапога столкнул его в овраг. Шайтан заглянул вниз, потом кубарем скатился на дно оврага и подбежал к матери. Мать лежала неподвижно, вытянувшись во всю длину, и казалась очень большой; из простреленной головы выкатывались, тут же свёртываясь, капельки темной крови; широко раскрытые глаза медленно заволакивались тонкой синеватой плёнкой. Шайтан осторожно стал зализывать рану, но от неё неприятно пахло кровью и порохом, и он отошёл в сторону. Весь день он просидел возле мёртвой матери, ожидая, что вот она наконец встанет, зевнет, потянется и поведет его в лес. Но она так и не встала. Проголодавшись, Шайтан выбрался из оврага и трусцой, поминутно оглядываясь, - не последует ли за ним мать, - побежал домой.
Дома хозяин схватил его за загривок и стал тыкать мордой в оконную раму, в битые стёкла, порезал ему нос, выстегал верёвкой и выбросил на улицу.

Прошло время. Из крупного котёнка Шайтан превратился в огромного кота с чёрной, как осенняя ночь, шерстью. Давным-давно привёз кто-то из жителей деревни пятерых маленьких котят. Нельзя сказать, что в поселке очень уж нуждались в кошках, но из-за новоприбывших едва не вышла драка. И было из-за чего! Никто доселе не видал в этих краях столь милых созданий из семейства кошачьих. Казалось, то были не просто котята, а живые клубочки необыкновенно мягкого пуха, наделённого теплом, сердцем и лаской, и держать их в руках было настоящим удовольствием. Но шло время, и милые создания превратились в здоровенных котов и кошек, раза в полтора превосходящих размером местных своих собратьев. В короткий срок они освободили чердаки, погреба и амбары своих хозяев от крыс и мышей. А когда появилось первое потомство от них, много было наготовлено браги и всяческих деревенских яств, - говорят, что в обмен на котёнка предлагали кто утку или даже гуся, а кто и молодого барашка...
Но все это было давным-давно. Вскоре их расплодилось столько, что на каждый двор приходилось по две-три особи, и от них стали понемногу избавляться. И эта мера ещё более ужесточилась, кода выяснилась их невероятная щепетильность в вопросах обращения с ними: если кто-то шутливо пытался потеребить за ухо или просто погладить кота, кот злобно уркал и даже норовил вцепиться в руку. Больше всего, конечно, доставалось детям. Были случаи, когда кошка терзала весь курятник только за то, что клуша, которой померещилась опасность цыплятам, посмела налететь на неё. Какой-то заезжий знаток определил, что это кошки бухарской или, может, сибирской породы, и посоветовал не допускать их чрезмерного размножения, ибо рядом был лес и, одичав, они принесут в деревню множество малых и больших неприятностей.
Шайтан полностью оправдал кличку, данную ему хозяином: ростом и злобой он превзошел всех своих собратьев, и единственный человек, которому он подчинялся, - и то с неохотой, - был хозяин. Со всей деревни приходили посмотреть на шайтана, который живёт у лесничего Шангарея. Приходили, смотрели, цокали языками, качали головой:
- Шайтан!.. Настоящий шайтан-кот!
На тех, кто пытался притронуться к нему, Шайтан с угрозой урчал, выгибал спину и подымал когтистую лапу, едва ли уступающую в величине рысьей. Любопытный испуганно отдёргивал руку и пятился к выходу, бормоча:
- Фу, ты... Шайтан!.. Фу...
А хозяин, довольный, хохотал над испугом пришельца.

Однажды, бродя на задворках деревни, Шайтан наткнулся на здоровенную кость с прилипшими кое-где на её поверхности лохмотьями почерневшего и протухшего мяса, - был июль, и дни стояли жаркие. Шайтан не был голоден, но все же сдёрнул с кости и проглотил несколько вонючих безвкусных тряпиц. Вскоре его вырвало, и одновременно лес и приземистые деревенские постройки, качаясь и приплясывая, устроили вокруг него хоровод. Пошатываясь и спотыкаясь, Шайтан бросился, вернее, поплёлся прочь от этих неожиданно сошедших с ума домов и деревьев. Кое-как он добрался до дома и даже сумел незаметно прошмыгнуть в него, когда хозяин зачем-то выходил во двор. Но вот на высокую печную лежанку в этот раз ему удалось вспрыгнуть не одним махом, как обычно бывало, а только благодаря тому, что к печи был придвинут кухонный стол, и ему пришлось сначала взобраться на него, а уже потом - в укромный и тёплый закут печки.
Сколько он пролежал на печи, бессильно уронив голову на передние лапы, Шайтан не помнил, не ощущая ни времени, ни того, что происходит вокруг. Его никто не хватился: как и все деревенские коты и кошки, он летом жил на улице, а в это время года в деревнях кошек почти не кормят, почему-то считая, что тогда они лучше ловят мышей. Так и лежал он на печи, никем не замечаемый и никем не тревожимый.
Но всё же пришёл наконец день или час, когда странные возня и шорох вывели его из оцепенения и он впервые поднял голову и открыл глаза. Казалось, он всего лишь очень долго спал - так легко и без видимых усилий он поднял себя с нагретых собственным телом камней лежанки, потянулся, зевнул и шагнул на край печи. У него ещё чуть-чуть кружилась голова и почему-то сводило судорогой мышцы живота, но ему было не до этого - он давно не пил, его мучила жажда, и ни о чем другом он думать не мог. Он взглянул вниз, где на кухонном столе всегда стоял глиняный кувшин, иногда до краёв наполненный молоком, и Шайтан, когда хозяина с хозяйкой не было дома, бывало, лакомился из него. Кувшин стоял на своём месте, но рядом с ним он увидел её - ту, которая своей вороватой тихой возней привела его в чувство и заставила встать.
Да, то была она, крыса, умная и хитрая тварь, которая, Шайтан знал, давно жила и пакостила в доме, но ему, сколько ни пытался он подкараулить и поймать её, только один раз довелось увидеть кончик её мелькнувшего хвоста - такая это была изворотливая гадина. И вот теперь она, невесть каким образом взобравшись на стол, вся перед ним, тычется носом в глянцевые бока кувшина, потом семенит к краю стола, останавливается возле корки хлеба, обнюхивает её и, брезгливо дрыгнув усиками, отбегает. Но на столе больше ничего нет, и она возвращается к корке и лениво принимается её грызть. И Шайтан, не выдержав нужной паузы, не собравшись и не сосредоточившись, пригнулся и прыгнул. И поплатился. Крыса успела метнуться в сторону, а его грозно выпущенные когти лишь щелкнули о голые доски столешницы. Каким образом кувшин с глухим стуком свалился на пол почти одновременно со шлепнувшейся рядом с ним крысой - этого он уже не помнил, да и навряд ли заметил: у него вновь закружилась голова и потемнело в глазах - то ли от досады за неудачный прыжок, то ли от того, что после долгой неподвижности он слишком резко и резво ударился в охотничий раж. Он даже не услышал, как на шум вбежал хозяин.
Увидев Шайтана на столе, а на полу в молочной луже черепки разбитого кувшина, он схватил его за загривок и с силой швырнул на пол. Падая, Шайтан всё же сумел на лету извернуться и смягчить встречу с полом всеми четырьмя лапами. Но на это ушли его последние силы, и он безвольно распластался у ног хозяина. А тот сорвал с себя солдатский пояс и с силой опустил на спину Шайтана. От страшного удара бляхой плашмя Шайтан взвился высоко над полом, метнулся к двери, но хозяин, когда вбегал на шум, сообразил плотно прикрыть её за собой. Дико корчась, извиваясь и крича, Шайтан безуспешно пытался увернуться от ударов, сыпавшихся сверху. А хозяин всё стервенел и стервенел.
- Молочка захотелось, да!.. Молочка!.. Обжора. А вот, а в-вот тебе молочка, - приговаривал он, подымая и опуская ремень.
К счастью, хозяин скоро устал, выдохся. Носком сапога он отбросил потерявшего сознание Шайтана в угол кухни, бросил на стол ремень, смахнул со лба бисеринки пота и, бормоча ругательства, стал собирать звонко клацающие друг о друга фрагменты того, что ещё недавно было кувшином.

...Когда Шайтан очнулся и захотел встать, то не смог даже пошевелиться. Несколько раз удары бляхой пришлись не плашмя, а ребром, и он чувствовал свербящую боль и ритмичный тик в рассеченных местах, как будто каждая рана имела свою отдельную жизнь, свою боль, свое сердце. Боль вскоре стала слабнуть, равномерно расходясь по всему телу, но на смену ей навалилась странная, буквально размазавшая его по полу тяжесть, и всё это в сопровождении то звона, то гула, то грохота в голове и ушах. А потом стало темно и тихо, словно он наконец был полностью расплющен, и его не стало. Но нет - откуда-то вдруг выплыли круглые разноцветные пятна; сначала они неслись в каком-то хаотическом беспорядке, затем стали плавно ходить один за другим, и Шайтану даже удалось их сосчитать: их было три, нет, четыре даже - рядом появилось ещё одно чёрное пятно, только большое - оно двигалось плавно, величаво и что-то доброе и ласковое было в его движениях и расплывчатых очертаниях. Но вскоре всё это одновременно вздрогнуло, закружилось и лопнуло, и Шайтан увидел навозную кучу, кошку-мать и бегающих вокруг неё котят. Шайтану до безумия захотелось на эту прогретую солнцем возвышенность, поиграть с братьями или просто прижаться к матери и ощутить тепло её большого доброго тела; но едва только он напрягся, чтобы встать и броситься к ним, как котята неожиданно сорвались с места и помчались куда-то со стремительной быстротой, а кошка мать, жалобно мяукая, кинулась вслед за ними. Но котята уже исчезли. Внезапно раздался оглушительный звук "Бум-м" и кошка-мать, подпрыгнув, снова превратилась в большой круглый шар, который медленно уплыл в темную жуткую бездну. Шайтан громко закричал, задергался в попытке вскочить и ринуться следом за ней, но что-то тяжкое по-прежнему вдавливало его в пол. Он рванулся, - уже изо всей силы, - но опять не смог вырваться из-под тяжелой глыбы, навалившейся на него. Он открыл глаза. Перед ним на корточках сидел хозяин и тяжелой ладонью гладил его по спине. Тут же стояли две чашки - одна с водою, а другая - с молоком. Хозяин поочередно макал тряпицу то в молоко, то в воду и тыкал ею в нос Шайтана. Увидев, что Шайтан открыл глаза, хозяин заговорил необычным виновато-ласковым голосом:
- Эх, Шайтан, Шайтан... Зачем кувшин разбил? Молоко, нет, не жалко. Кувшин, да, жалко. Хороший кувшин... Отец оставил, а отцу - его отец. Вот я тебя и побил. Да что уж там... Вот молоко принес. Ешь. Не хочешь, обижаешься? Ну что ж теперь делать. Эх, Шайтан, Шайтан...
Он говорил и гладил, и гладил его по свалявшейся и поблекшей во время болезни шерсти, и Шайтан не чувствовал в его руке той жесткой силы, с какой хозяин ранее притрагивался к нему. Но он знал, что тот мог проявить её в любой миг - она жила во всей его квадратной косолапой фигуре, в запахах табака и водки, собственного и лошадиного пота, в ружье, которое висело на стене, и, наконец, в ремне с медной массивной бляхой. Этой силе подчинялось всё; и впервые за свою недолгую жизнь Шайтан почувствовал страх.
Хозяин посидел ещё возле него, повздыхал, погладил и ушёл. После его ухода Шайтан опять погрузился в забытьё. Он лежал и разглядывал картинки, которые беспрерывным роем кружились в его мозгу, - то он видел мать с котятами, - они появлялись перед ним особенно часто, - то это был глубокий прохладный овраг и сам он, бегущий по его дну, а за ним, наступая ему на хвост, несся бурлящий мутный поток, в котором кричали и барахтались его братья. Иногда он видел себя в лесу с матерью: она ловила мышей, полуживыми приносила ему, и он забавлялся ими, подкидывая вверх и на лету подхватывая; затем она приносила живых мышей и отпускала перед самым его носом, и если ему удавалось поймать зверька, то мать, одобрительно уркая, облизывала ему шерсть, если нет - сердито била тяжелой лапой. Неожиданный звук "Бум-м" обрывал эти виденья, Шайтан кричал, плакал, рвался за матерью, стремительно убегающей в темноту, но она будто не слышала его, а темнота была безжалостной: поглотив мать, она ещё гуще окутывала сознание Шайтана. Часто возле него присаживался хозяин, гладил, что-то говорил, но Шайтан не открывал глаз и желал только, чтобы тот поскорее ушёл.
Много ли времени прошло, мало ли - Шайтан этого не знал, но в один из дней он почувствовал, что может встать. Он вылакал молоко, всегда стоявшее возле него. Хозяин заметил это и принёс ему мяса, которое Шайтан сначала долго нерешительно обнюхивал, но потом всё же принялся есть. Хозяин обрадовался и сказал:
- Вот и хорошо, вот и выздоравливать начал. У вас, кошек, говорят, семь жизней, а у такого, как ты, их, жизней, - дважды семь.
Шайтан доел мясо, лег на прежнее место, положил голову на лапы и ненавидяще уставился на хозяина, и тот, видимо, не выдержав его взгляда, покачал головой и ушёл.

Шайтан спал. Легкий шорох разбудил его - он открыл глаза и прямо перед собой увидел большую крысу. Он сразу узнал её - это была та самая крыса, по вине которой хозяин так жестоко его избил. Он не почувствовал к ней никакой злобы, а только с любопытством стал разглядывать её. Крыса в свою очередь уставилась в него своими нахальными бусинками глаз - она, видимо, привыкла видеть его который день лежащим без движения и почувствовала себя полной хозяйкой в доме. Шайтан легонько царапнул когтями пол, и крыса, вильнув хвостом, развернулась и, лениво шлёпая лапами, побежала прочь. Стало тихо. Иногда лишь где-то звякнет колокольчик на шее коровы, взвизгнет во сне свинья, тявкнет какая-нибудь собака, а ей ответит другая, гукнет в лесу филин, и снова - тишина.
Шайтан встал. Неслышно ступая, он двинулся к выходу, лбом уперся в закрытую дверь, поднапрягся, и она с трудом, но без скрипа поддалась его усилию, приоткрылась, и он проскользнул в соседнюю с кухней комнату, откуда доносился громкий храп хозяина. В темноте он хорошо видел большую кровать-тапчан и спавшего на спине хозяина. Он спал, широко раскрыв рот. Иногда он прерывал свой храп, чмокал губами, что-то проглатывал во сне, при этом большой острый кадык на его шее взлетал вверх и исчезал где-то во рту, потом опять появлялся, замирал посредине горла, а хозяин возобновлял храп. Шайтан вспомнил, как однажды они с матерью бродили по лесу и вспугнули маленького зайчонка. Кошка-мать, сначала дала Шайтану вволю набаловаться с перепуганным до полусмерти зверьком, а потом сама безжалостно вцепилась ему в загривок. Зайчонок пронзительно и жалобно закричал... Шайтан закрыл глаза. В какую-то долю секунды перед ним пронеслись знакомые видения, томившие его все дни болезни - теплая навозная куча и холодный мрачный овраг, и трое котят, летящие в бездну, а за ними кошка-мать с синими выпученными глазами, а ещё пронзительный свист ремня и страшные удары бляхой, и отдаленное "Бум-бум-бум", дребезжанье стекол, и жалобный крик умирающего зайчонка - прощальный крик миру, в котором поразительно уживаются рядом радость и боль, тепло матери и могильный холод оврага, жестокая сила и солнечная нежность. Он пригнулся, горящий взгляд его устремился в то место горла хозяина, где возвышался кадык, а затем тремя большими прыжками пересек комнату и очутился на широкой плоской груди. Он не почувствовал, как хозяин дёрнулся и забился под ним в попытке высвободить накрытые одеялом руки; он не почувствовал как эти руки наконец освободились и в свою очередь вцепились в него со страшной силой и стали душить, - только на мгновение Шайтан ослабил захват, чтобы с новой силой сомкнуть челюсти на горле хозяина, но опытному лесничему и охотнику хватило его, чтобы оторвать от себя сошедшее с ума животное и с силой отшвырнуть прочь. Тело Шайтана, словно запущенный мощной рукой камень, пролетело через всю комнату и спиной впечаталось в приоткрытую им же кухонную дверь. И это его спасло: дверь с грохотом захлопнулась, самортизировав и тем самым взяв на себя убойную силу удара. А хозяин уже был на ногах и, левой рукой держась за горло, ладонью правой шарил по стене в поисках то ли ружья, то ли выключателя. И Шайтан, быстро пришедший в себя после удара о спасительную дверь, скорее почувствовал, чем понял, что оставаться здесь дальше нельзя. Он ринулся к окну, легко пробил пригнутым лбом нижнее большое стекло и очутился на земле.
Задами он выбрался к оврагу, перебежал его по мостику из бревен и, не оглядываясь, понёсся к лесу. Около леса он остановился, перевел дух и обернулся в сторону посёлка. Оттуда доносился шум, - то тут, то там вспыхивали огни, и женский пронзительный крик раздирал темноту, повторяя одно и то же: "Уай-бай! Лю-ди!.. У-ай-бай! Люди!.." Затем в этот голос вплелись голоса других людей, а вскоре раздалось глухое цоканье копыт и фырканье выводимой лошади...
Неожиданно все эти звуки резко отодвинул в сторону хриплый, неуверенно звучащий и как будто идущий из очень дальнего далека голос хозяина:
- Шайтан!.. Шайтан! Где ты? Э-хе-хе, Шайтан...
Необычный какой-то голос, похожий чем-то на тот, каким хозяин однажды вызывал его из беспамятства во время болезни. И вот этот странный голос тихо, с запинкой, но внятно вновь его зовет:
- Шайтан... Эх, Шайтан-Шайтан...
Шайтан постоял, еще с минуту послушал и скользнул в густую чащу папоротников.

Поселок Иглино,
Башкирская АССР
1962 год

© А. Богдановский, 2002

Возврат