Костюм, однако же, пришелся впору. Это выяснилось поздно
вечером на скромном семейном торжестве, которое устроила Гарип-бабаю внучка
Райса. Она подарила деду нейлоновую белую сорочку и достала из погреба торт, за
которым накануне съездила в райцентр на отцовском мотоцикле "ИЖ".
Гарип-бабай, уступив настоянию внучки, оделся во все новое, посмотрел на себя в
зеркало, одобрительно цокнул языком и сказал:
- Совсем как секретарь райкома.
Темно-серый и в узенькую черную полоску костюм будто специально был сшит для
Гарип-бабая и зримо делал его не только выше ростом и стройнее, но и заметно
моложе своего возраста. Как-то неожиданно выяснилось, что ему сегодня ровно
семьдесят пять лет!
Утром приехал к нему домой на мотоцикле секретарь парткома и, не заглушая
двигателя, то ли попросил, то ли приказал Гарип-бабаю быстрее садиться в коляску
и ехать с ним в правление, мол, люди ждут... А кто ждет, зачем ждет, отвечать не
стал, прокричал только, крутнув рукоятку дросселя: "Там узнаете, бабай!.."
И вот он неожиданно узнал, что сегодня у него оказывается юбилей. И все
колхозное правление, все специалисты, в том числе его сын Явдат - главный
агроном колхоза, - все члены парткома стоя приветствуют его в просторном
кабинете председателя дружными аплодисментами. А сам председатель крепко жмет
его руку, крепко обнимает и говорит: "А вы еще о-о какой еще крепкий бабай,
товарищ Ниязматов! Может, подсобите с уборкой, не успеваем, упарились, - новый
комбайн дадим, а? Гарип Гумерович? Шучу, шучу, Гарип Гумерович. Отдыхайте!
Заслужили! Вот вам!.." И вручил Гарип-бабаю большой, но легкий и аккуратно
упакованный в белую бумагу и перевязанный бумажным шнуром сверток. Вручил и тут
же извинился, что вот так, в рабочей обстановке и на ходу приходится
поздравлять, а не в клубе - принародно и в торжественной атмосфере: "Но вы же,
Гарип Гумерович, заслуженный хлебороб и понимаете: уборка зерновых в разгаре, -
не то что день, и час, каждая минута на вес золота..."
Сильно смущенного и даже несколько ошеломленного привез его обратно домой тот же
секретарь парткома и на прощанье сказал: "Вы, бабай, если что, если костюм
окажется мал или, наоборот, велик, скажите мне, я съезжу и обменяю его в
магазине или жена моя, где если надо, ушьет, она это умеет, - хотя ваш размер
подсказал нам Явдат Гарипович, но я же выбирал и покупал костюм, мне, значит,
отвечать..."
И вот Гарип-бабай разглядывает себя в зеркале, такого вдруг молодцеватого и
помолодевшего, и говорит с некоторым смущением, но и не без удовольствия:
- Совсем как секретарь райкома...
Но съев ломтик торта, он сморщился и сказал:
- Фу...
И тут же, случайно увидев дальнозоркими глазами на бортике коробки цифирку
стоимости торта, произнес с еще большей убеждённостью:
- Фу!
Внучка обиделась:
- Для тебя старалась, а ты расфукался - знала бы...
- Шайтан меня за язык дернул! - огорчился Гарип-бабай. - Не сердись, внучка, на
старика. Что я понимаю в сладком... Вот за рубашку спасибо тебе - никогда в
жизни у меня не было такой. Сколько она стоит, - наверное, дорого?
- Нельзя, бабай, спрашивать о стоимости подарка.
- Да-да, нельзя, - согласился Гарип-бабай. - И секретарь парткома сказал мне то
же самое, когда я спросил его о стоимости костюма.
Райса вдруг вспыхнула и раздраженно сказала:
- Ну-у, а ему-то зачем говорить тебе о стоимости костюма, уж он-то знал, что
еренду тебе подбрасывают.
- Ух! Что ты! - испуганно воскликнул Гарип-бабай. - Разве можно так говорить о
подарке!
- Подумаешь - костюм, - протянула Райса. - Вот в соседнем "Рассвете" недавно
Муртаза-бабай на пенсию уходил, так ему холодильник прямо в клубе вручили,
пионеров с цветами позвали. Даже оркестр играл! А ты - костюм...
Гарип-бабай, с изумлением выслушав Райсу, неуверенно возразил:
- Но Муртазу на пенсию провожали, а это только раз в жизни бывает. У меня же -
всего лишь день рождения. И как только вспомнили! - Он помолчал, а потом, словно
спохватившись, заговорил горячо и оживленно: - А ведь раньше такого у нас не
было, чтобы простого колхозника, как я, правление поздравляло с днем рождения,
да еще подарки вручало. Нет, такого не помню. Бедно жили колхозы. И даже на
пенсию раньше так, как сейчас, никого не провожали. Ушел - ну и сиди дома, а
силы есть - работай, трудодни получай. Меня вот на пенсию не провожали. Просто
оформили документы и сказали, что вот ты, Гарип-агай, пенсионер и можешь
отдыхать, сколько душе угодно...
- Да это когда еще было, - перебила его Райса. - А сейчас они бы нисколько не
обеднели, подарив тебе холодильник.
Гарип-бабай внимательно посмотрел на неё и сказал:
- Райса, ты сердишься. Не надо. Сердитый человек - не всегда правый человек. Вот
скажи, зачем мне холодильник, если есть погреб, да и много ли надо пищи одному
старику... А кроме того, не чета я Муртазе: он орденоносец, известный в районе
человек.
- Ой, бабай! - воскликнула Райса. - Все знают, один ты не знаешь, что он за
человек стал и как живёт сейчас...
- Ну и как?..
- А во-от такой забор возвел вокруг своего дома твой орденоносец, а из-за него
вонь на всю улицу такая, что житья никому не стало - он же настоящую
зверо-птицеферму у себя завел, мясо в город на продажу каждое воскресенье возит,
а оттуда - хлеб мешками, объедки всякие из столовых...
- Всё равно не ровняй меня с Муртазой, - мягко прервал Райсу Гарип-бабай. - Что
ж ему делать, если у него детей аж восемь человек, и почти все в городе живут,
всем надо помочь, а он всегда был отзывчивым человеком.
- Да, помогает он им хорошо, - согласилась Райса. - Двоим уже машины купил -
"Жигули"...
- Вот-вот! - радостно воскликнул Гарип-бабай. - Я много лет знаю Муртазу, всю
жизнь он работал не покладая рук, не пил, деньги не транжирил - вот и появился
достаток к старости, - разве он его не заслужил?..
- Что же другие или ты сам такого достатка не имеешь, - усмехнулась Райса. -
Ведь и ты никогда не пил и работал не хуже других.
- Как нет достатка? - обиделся Гарип-бабай. - Смотри какой дом. Ему сто лет
стоять, и все в нем есть. Умру - тебе с Касимом останется.
Внучка неожиданно рассмеялась, обняла Гарип-бабая за плечи.
- Ох и простой же ты у нас, бабай! До чего же ты простой...
- Да, да, простой, внучка, - согласился Гарип-бабай, ощущая сладостную пустоту в
груди от прикосновения её легких рук.
- А костюм замечательный. Вот такой! - Райса, по-мальчишечьи выбросив вперед
руку, показала большой палец. - Не обижайся на меня, что я такой разговор
завела. Злая я, да?..
- Нет, нет, - замахал руками Гарип-бабай. - Ты не злая. Просто трудно правильно
судить о людях в твоем нежном возрасте.
- Ну, так уж и трудно! - вспыхнула Райса. - Чего уж трудного понять, что за
человек твой хваленый Муртаза-бабай - ты бы послушал, что о нем люди говорят.
- Люди?.. - куда-то в сторону глядя и как бы самого себя спросил Гарип-бабай, но
тут же сказал, словно отмахнулся: - Ну, да, люди...
- А еще один холодильник нам бы совсем не помешал, - вдруг задумчиво сказала
Райса.
- Какой холодильник? - спросил Гарип-бабай, успевший забыть, с чего был начат
разговор о Муртазе.
Райса смутилась и сбивчиво начала объяснять:
- Ты же, бабай, всё равно скоро перейдешь жить к нам - я ведь в город уеду, отец
с матерью заняты; кто тебе будет помогать в хозяйстве?
- Ну а холодильник здесь при чем, внучка?
- Да это я так, к слову сказала, - еще больше смутилась Райса. - Я, бабай,
сегодня действительно зла немного, - иду мимо магазина, а возле него женщины
судачат: вот, мол, в соседнем "Рассвете" Муртазе-бабаю холодильник дали, а
нашему Гарип-бабаю всего лишь какой-то костюм. Ну, и обиделась. Не сердись на
меня, бабай.
- Вот ведь какой народ, эти женщины! - с шутливым возмущением воскликнул
Гарип-бабай. - Не слушай их, внучка.
- Ладно, бабай... Ты не пойдешь к нам смотреть телевизор? - по второй программе
будут художественный фильм показывать.
- Нет, дома посижу. Но ты иди, только не уноси обиду на меня, старика.
- Ну, ты скажешь, бабай!
Проводив Райсу, Гарип-бабай вернулся в дом, сел за стол и задумался
- Вот такие наши, стариковские, дела, Муртаза, - изредка вслух говорил он и
качал головой.
Ему вспомнилось, как лет двадцать назад, вызвали их, пожилых
механизаторов района, в райком партии и сказали, что неплохо бы им, опытным
хлеборобам, выступить инициаторами соцсоревнования между собой: появилась
молодая поросль механизаторов, но что-то не очень заявляет о себе, надо взять
над ней шефство, увлечь примером... Тут же зачитали им заранее составленный
текст соцобязательств. Они дружно проголосовали за него, потом подписали и
разъехались по домам.
Личным соперником Гарипа стал механизатор из соседнего колхоза "Рассвет" Муртаза
Ильяшев. Был Муртаза на добрый десяток, а может, и больше лет моложе Гарипа,
прошел всю войну танкистом, имел боевые награды и, стало быть, был грамотнее и
технику знал лучше. Но не это оказалось главным в Муртазе Ильяшеве...
Однажды во время уборочной у Гарипа сломался и стал посреди поля комбайн. Вместе
с мальчишкой подручным копался он в нем, копался - никак не мог устранить
поломку. А вдалеке на поле соседнего "Рассвета" стрекотал другой комбайн. Гарип
не знал, что за штурвалом его сидит Муртаза Ильяшев. И вот когда Гарип махнул
рукой на машину и решил послать подручного в бригаду за механиками, на соседнем
поле тоже остановился комбайн и от него в его сторону двинулась маленькая
фигурка.
- А я думаю, что это сосед так долго перекуривает, - шутливо сказал Муртаза,
протягивая крепкую загорелую руку.
- Да вот сломался, - смутился Гарип, стыдясь своей незадачливости.
- А давай-ка вместе посмотрим, - сказал Муртаза.
Вдвоем они провозились с поломкой еще два часа, комбайн запустили, но оба в тот
день не выполнили норму. В другой раз ему не завезли вовремя солярку. И опять
выручил Муртаза. Походил вокруг замершего комбайна, поцокал языком и сказал:
"Если отолью из своего бака, то, пожалуй, протянем до подвоза..."
Неизвестно каким образом, но про оба случая стало известно всем, и вскоре в
районной газете появилась большая заметка, озаглавленная "Дружба, закаленная
соперничеством". Гарип по-русски читал слабо, и заметку ему перевел
политинформатор учетчик Ибраим, который специально для этого приехал прямо в
поле. Гарип слушал внимательно. Многое в заметке ему показалось сильно
приукрашенным, кое-чего вообще не было, но он искренне радовался за Муртазу и
тому, что о нем написали в газете.
- Ну, как? - спросил Ибраим, прочитав заметку.
- Правильно написано. Молодец Муртаза! - воскликнул Гарип.
- А чего ты радуешься, - иронично усмехнулся Ибраим. - Муртазе это в
соцобязательстве плюс, а тебе - минус.
- Какой плюс? Какой минус?.. - удивленно уставился на него Гарип.
- Экий ты, - досадливо поморщился Ибраим. - А про такие пункты соцобязательства
ты забыл: "обязуюсь соблюдать моральный кодекс строителя коммунизма" и
"принимать активное участие в общественной жизни колхоза".
Гарип рассердился.
- А разве я нарушаю моральный кодекс? Ты видел, чтобы я его нарушал? Да и старый
я уже нарушать - шестой десяток пошел...
- Правильно, не нарушаешь, - миролюбиво согласился учетчик. - Но где это
написано, что не нарушаешь, а?
- А зачем писать? Все и так видят, что не нарушаю, достойно живу.
- Нет-нет, ты покажи мне, где это написано, - Ибраим даже стукнул кулаком по
колену. - Ты думаешь, что там, в райкоме, будут допытываться у всех - нарушаешь
ты кодекс или нет? Не жди! Им бумагу подай, а в бумаге чтоб факты были. - Ибраим
внушительно посмотрел на Гарипа и воскликнул: - Да, только факты и факты! А у
Муртазы вот они! - Ибраим потряс перед лицом смущенного его патетикой Гарипа
скомканной газетой. - Вот где у Муртазы факты. По печатному написаны. Весь район
читает. Сам первый секретарь райкома читает!
Гарип молчал, со смущением признаваясь себе, что смысл слов Ибраима с трудом
доходит до него. А Ибраим, сделав паузу, деловито, как на собрании, продолжал:
- А теперь перейдем к пункту об участии в общественной жизни. Участвуешь ты в
ней?
Гарип не нашел сразу, что ответить, а Ибраим расценил его молчание по-своему и
налетел, словно коршун:
- Вот видишь - и здесь у тебя минус. А у Муртазы, я знаю, тут опять одни плюсы.
Вот, например, собрания...
- Да, да, я хожу на собрания, - поспешил вставить слово Гарип.
Ибраим с откровенной жалостью посмотрел на него.
- Э-эх, и простак же ты, Гарип, - покачал он головой. - Что значит ходить на
собрания? Просто ходить и слушать, о чем говорят другие? Нет! Слушает пассив,
Гарип. А те, кто выступает, - это уже актив. Понимаешь: активно участвует в
общественной жизни.
Это было понятнее пункта о соблюдении морального кодекса, и об этом, кроме
Ибраима, ему не раз говорили секретарь парткома и другие члены правления. И не
раз на каком-нибудь собрании секретарь отыскивал глазами Гарипа, сидящего обычно
где-нибудь в последних рядах, и обращался к нему через головы людей:
- А что скажет наш передовой механизатор Гарип Гумерович Ниязматов? - и
ободряюще требовал: -Встань, встань Ниязматов, люди хотят послушать тебя.
Он послушно вставал, смущенно переминался с ноги на ногу, мял шапку, но не мог
вымолвить ни слова. Люди ободряюще кричали с мест, обернувшись к нему:
- Давай, давай, Гарип-ага, мы слушаем тебя.
Но он только смотрел в хорошо знакомые лица односельчан и растерянно улыбался. С
каждым из этих людей он не раз и о многом говорил, случалось, и ругался, никогда
не испытывая робости и смущения. Но вот когда они собирались все вместе и
требовалось им что-то сказать, язык его словно прилипал к гортани - такая уж у
него была натура.
Ибраим продолжал:
- Вот Муртаза - это настоящий актив: ни одно собрание без его голоса не проходит
- и у него в колхозе, и в районе; в училище механизаторов выступал, перед
школьниками...
- Не могу я так, - покачал головой Гарип. - Ты же знаешь меня, Ибраим. Муртаза -
он грамотнее меня, свет повидал, на танке все иностранные государства во время
войны прошел. А я - что я? Пять классов всего учился, дальше Уфы никуда не
ездил...
Ибраим внимательно слушал его, и что-то вроде сочувствия проявилось в выражении
его лица.
- Вот что мы сделаем, Гарип, - хлопнул он себя ладонью по колену. - Мы будем
готовить тебе выступления на бумаге, а ты их читать, где понадобится, -
прочитать-то ты сможешь?..
Гарип помолчал, обдумывая предложение Ибраима, и сказал:
- Смогу, если написать крупными буквами.
Сказал, но тут же испугался своих слов:
- Нет. Всё равно не смогу.
- По бумажке-то? Сможешь! По бумажке любой сможет, - в упор глядя ему в лицо,
сказал Ибраим.
- Нет, Ибраим: чужие мысли, чужие слова, а в них - чужое сердце... Не смогу.
Ибраим долго и с интересом рассматривал Гарипа, пока наконец ответил:
- Больше сорока лет живу рядом с тобой, Гарип, и не знал, что ты такой упрямый и
бестолковый агай.
Гарип покачал головой:
- Нет, Ибраим, я не упрямый. Не могу я - и всё: старый я уже.
Помолчали оба, каждый думая о своем. Гарипу стало тягостно присутствие Ибраима:
"И чего он вдруг прицепился ко мне," - думал он.
- Вот что я тебе скажу, - словно угадав его мысли, начал Ибраим. - Эту беседу
мне поручил провести с тобой секретарь парткома. И знаешь почему? - голос
Ибраима зазвучал как-то по-заговорщицки тихо: - Я объясню, только - чур, никому
ни слова, это пока тайна. Говорят, что когда управимся с зябью, перед
октябрьскими праздниками победителей соцсоревнования будут награждать не только
этими бумажками - грамотами, но орденами и медалями. Обещали разнарядку и на наш
район, двух человек обязательно наградят, - вот мы в правлении и решили, что
один из этих орденов во что бы то ни стало должен получить кто-нибудь из нашего
колхоза. Ведь орденоносец в колхозе - это и колхозу слава. Ну, и лучшей
кандидатуры, чем твоя, мы решили, у нас нет, по всем показателям ты хорошо идешь
не только у нас в колхозе, но и в районе. - Ибраим приблизил свое лицо к лицу
Гарипа: - Теперь ты понял меня?..
- Понял, - кивнул Гарип, отстраняясь от Ибраима.
- Тогда что мы должны сделать? - Голос Ибраима зазвучал властно и требовательно:
- Насчет морального кодекса ты, Гарип, прав: никто тебе плохого не сумеет
приписать. А что написать и как - это мы наберем фактов не меньше, чем у
Муртазы. Но вот насчет общественной активности - тут ты сам должен на виду быть,
должен помочь нам, Гарип. Ну, как - по рукам?
Ибраим протянул ему свою большую мягкую руку. Гарип машинально прикоснулся к
ней, но тут же испуганно отдернул.
- Нет, Ибраим. Поздно меня такому учить.
- Эх, и простофиля же ты! - зло и с досадой воскликнул Ибраим. - Ты думаешь
Муртазу не учили, как надо поступать. Будь спокоен - учили. Всех учили. Он
действительно умнее тебя, поперек не пошел - ему и орден будет!
- Не верю, - возразил Гарип. - Я слушал Муртазу на районном слете передовиков.
Не по наученному говорил человек, от души говорил. И слова у него с делом не
расходятся... Пусть ему орден дадут - он заслужил.
- Откуда ты знаешь, что не по наученному говорил Муртаза? - с усмешкой спросил
Ибраим.
- Откуда знаю?.. Чувствовал просто.
- А-ах, он чувствовал!.. - с каким-то веселым и одновременно злым презрением
воскликнул Ибраим, и Гарип понял, что необходимо прекратить этот бессмысленный и
пустой разговор, и сказал:
- Извини, Ибрай, мне работать надо - мы давно уже говорим.
- Что ж, работай. Я свое дело сделал, пусть теперь с тобой секретарь говорит.
Как говорил Ибраим, так и вышло.
Всех победителей соцсоревнования республики перед октябрьскими праздниками
вызвали в Уфу. Всех наградили орденами, медалями и Почетными грамотами Совета
Министров. С орденом "Знак Почета" вернулся в свой колхоз Муртаза Ильяшев.
- Я же говорил тебе: простофиля ты, - сказал ему Ибраим. - К твоей груди орден
примеряли, а ты его оттолкнул.
Но все же и его не обошли вниманием: небольшую группу награжденных передовиков
премировали еще и недельной туристической экскурсией в столицу Украины город
Киев, и Гарипа включили в её состав.
Было уже десять вечера, когда на мотоцикле приехал сын Явдат. В
комнате, щурясь от яркого света, он быстрым взглядом окинул отца с ног до
головы. Гарип-бабай смущенно улыбнулся и сказал:
- Вот как меня нарядили, Явдат.
- Да-а, - протянул сын, - выглядишь ты, как начальство из района.
- Вот и я Райсе сказал, что совсем как секретарь райкома.
Явдат устало подсел к столу, налил в чашку остывшего чаю.
- Дай я подогрею, - встрепенулся Гарип-бабай.
Но сын отрицательно покачал головой. Лицо у него осунулось, потемнело, взгляд
из-под насупленных бровей жесткий. "Опять не в духе или с кем-то крепко
поругался," - подумал Гарип-бабай. Явдат отрезал и равнодушно съел большой кусок
торта, запил чаем, откинулся на спинку стула и молча просидел несколько минут,
бездумно разглядывая пустую чашку. Гарип-бабай с заботливой внимательностью
наблюдал за ним. С тех пор как стали они жить разными домами, редко им
приходилось видеться. Как будто в разных аулах жили. Такая уж должность у
Явдата, - никогда его нельзя застать дома, все в разъездах да в разъездах.
- Пора продавать дом, - произнес наконец решительно и жестко Явдат.
Несмотря на то, что в доме еще сохранялись остатки дневного летнего зноя,
Гарип-бабая охватил озноб: "Опять эти разговоры о продаже дома."
Давно уже ведет Явдат эти разговоры, - с тех пор, как умерла его мать и жена
Гарип-бабая Рахиля-апа, и чем дальше, тем настойчивее. И главный довод всегда
один: продавать все равно придется, но аул с каждым годом беднеет людьми и,
может статься, что в скором времени его придется отдавать за бесценок. Но как ни
сознавал Гарип-бабай правоту сына, покинуть дом, а тем более объявить о его
продаже, он не решался. Ведь сколько сил вложили они с Рахилей в этот дом,
сколько надежд, как гордились, когда переехали наконец в него из старенькой
своей развалюхи. Явдат в это время заканчивал сельхозинститут в Уфе. Мечтали
они: вот вернется он, их единственный сын, обзаведется семьей, появятся дети, и
станет дом родовым гнездом семейства Ниязматовых. Так и затеялось поначалу:
вернулся Явдат и вскоре жену привел; родился первенец - Касим; а через два года
Райса появилась на свет. И все было хорошо под крышей их дома, как и было
задумано. Но вот колхоз по приказу свыше начал строить для специалистов
дома-коттеджи со всеми городскими удобствами. В один из этих коттеджей переехал
Явдат с семьей. Когда разъезжались, рассуждали так: вырастет Касим, потом Райса,
обзаведутся семьями, и поэтому заранее обзавестись лишним жильем не помешает. Но
Касим, кончив школу, сразу же подался в город поступать в университет и, не
пройдя по конкурсу, в аул возвращаться не захотел, пошел на завод, оттуда в
армию, и теперь пишет, что когда вернется, опять будет поступать в университет.
Этим летом окончила школу Райса и тоже засобиралась в город. Остался Гарип-бабай
после смерти жены один в просторном пустом доме, робко надеясь, что вдруг да
придет время или приспичит нужда и понадобится дом, и станет вновь гнездом
семейства Ниязматовых. Однако шло время и Гарип-бабай все более убеждался в
обратном. Но продолжал твердить: "Когда умру - делайте что хотите."
И вот Явдат вновь заводит этот разговор, и Гарип-бабай чувствует, что сегодня
сын настроен решительнее, чем прежде.
- Правление предлагает за дом пять тысяч рублей, - говорит Явдат и смотрит на
него жестко и прямо.
Гарип-бабай поежился и промолчал. Явдат продолжал:
- Больше такой возможности не представится, и никто нам такой суммы не
предложит.
- Зачем правлению понадобился мой дом? - удивился Гарип-бабай.
- Колхозу нужны детские ясли, - ответил Явдат. - Бухгалтерия подсчитала, что
купить обойдется дешевле, чем построить. Да и типовые проекты, которые нам
предлагали, не подходят: они рассчитаны на большое количество детей, а у нас их
не так уж много. Твой дом как раз подходит, и место удобное. - Он помолчал,
внимательно разглядывая отца и уже мягче закончил: - Правление просило меня
передать тебе, что надеется на твое согласие. И женщины жмут: когда ясли будут?
Из райисполкома звонят: ясли открыли?..
- Хорошо, Явдат, я подумаю, - сказал Гарип-бабай.
- Некогда думать, - отрезал Явдат. - Нам предлагают хорошие деньги, отказываться
неразумно.
Помолчали, каждый думая о своем. И уже не жестко, а как-то виновато и даже
просительно Явдат сказал, подымаясь из-за стола:
- Деньги нужны. Купим машину. Начал я, отец, уставать мотаться по полям на
мотоцикле... Да и Касим, когда придет из армии, тоже поездит. А сейчас парень на
машине - первый парень.
"Вот с этого и надо было начинать разговор", - подумал Гарип-бабай и сказал:
- Хорошо Явдат. Передай правлению, что я согласен продать дом.
Долго еще просидел в задумчивости Гарип-бабай после отъезда
сына. "Теперь все мое имущество - вот этот костюм, - думал он, оглаживая рукав
пиджака. - Да и много ли тебе, старику, надо... А колхозу нужны ясли, сыну и
внукам - автомобиль. Сейчас многие имеют машины - чем хуже твои дети? Ведь и в
старину каждый отец, если мог, тоже стремился подарить сыну быстроногого
коня..."
Порассуждав таким образом, Гарип-бабай почувствовал облегчение. "И как ты раньше
- и сам! - не додумался до этого, Гарип!" - укорил он себя.
Время приближалось к полуночи. Разговор с внучкой, а потом с сыном утомили
Гарип-бабая, но именно поэтому спать ему не хотелось, и он знал, что теперь
долго, почти до утра не уснет и лучше пройтись немного по воздуху и освежиться.
Он встал и вышел во двор. Ночь была ясная, прохладная, и тело, истомленное
дневной жарой сладко вздохнуло. Зрелый месяц уже завис над крышами аула и
деревьями, разливая вокруг покой и безмятежность.
Он шел по центральной, уже спящей улице аула и на перекрестье её с одной из
улочек, ведущей вниз к реке, решил вдруг, что речная прохлада - это как раз то,
что его сейчас больше всего успокоит и вернет утраченный сон. И он свернул к
реке.
Вскоре он уже стоял на берегу их извилистой речушки, правый берег которой был
берегом их аула, а на левом начиналось большое поле, которое уже третий год
подряд почти до самой воды распахивают и засевают каким-то новым сортом пшеницы.
Раньше, Гарип-бабай хорошо помнил, запрещали распахивать до воды, а ныне... Он
даже спросил об этом Явдата - он все же главный агроном, в чем тут дело, и даже
напомнил, что в старину, говорят, тоже запрещали, - от этого реки, особенно
такие маленькие, как их Мелекеска, начинают быстро зарастать, мелеть, а потом и
умирать. Но Явдат только ткнул указательным пальцем вверх и сказал, что "там"
так решили, а наше дело исполнять.
Постояв у реки и надышавшись ее крепкой свежести, Гарип-бабай неожиданно
почувствовал, что нейлоновая рубашка как-то неприятно холодит тело и вспомнил
разговоры людей о том, что новая эта ткань, нейлон, и одежда из неё, хотя и
ценимы за удобство и нарядность, но не для стариков, как он, - уж лучше бы
внучка купила рубашку из байки - и теплее и дешевле. Он поежился и решил, что
надо уходить.
Он уже подымался вверх по тропинке некрутого склона, когда услышал дальнее, но
быстро приближающееся потрескивание мотоциклетного мотора. "Кто бы это мог быть
в такой поздний час?" - остановившись, с любопытством подумал Гарип-бабай. Треск
подкатывался все ближе и ближе и скоро стал так резко и грубо рвать ночь, что
старик невольно приложил сухую ладонь к уху и сердито выдохнул:
- Фу, шайтан!..
А мотоцикл вдруг выскочил на противоположном берегу из-за кустов ивняка,
скользнул светом фары по плотной стене пшеничных стеблей, юркнул опять в
заросли, снова выскочил на открытое место и вдруг - заглох как раз напротив того
места, где стоял Гарип-бабай. Две неясные тени спешились и засуетились возле
мотоцикла. Повозившись в моторе и еще в чем-то, поднялись, закурили и стали
вполголоса переговариваться. Гарип-бабай хотел их окликнуть, чтобы сказать, что
курить здесь нельзя, опасно, что хоть и рядом вода, но ведь не осилила она зноя,
уже третью неделю стоявшего над полями и травами, что от одной только искры
может вспыхнуть иссохшая трава, которую они сейчас топчут, - а рядом большое
пшеничное поле... Но он не успел - незнакомцы быстро завели мотоцикл, и он,
глухо ворча, быстро поплыл по берегу. Внезапно Гарип-бабаю показалось, что
сидевший на заднем седле, отбросил в сторону непотушенный окурок, и он,
прочертив красной головкой тьму, исчез в траве.
- Эй!.. - не выдержав, крикнул старик.
Но мотоцикл и его седоки уже исчезли, а вскоре растворились в пространстве ночи
и резкие хлопающие звуки.
Гари-бабай заволновался и решил не уходить до тех пор, пока не убедится, что
улетевший в траву окурок ему померещился или же не грозит огнем. Стоять он уже
не мог, а спустился обратно к воде и стал ходить по берегу, зорко и сердито
посматривая на противоположную сторону. И действительно, вскоре там, где упал
окурок, вдруг что-то блеснуло на мгновенье и погасло. Гарип-бабай замер.
Нейлоновая рубашка остро холодила спину, и он резко шевельнул плечами, но ее
склизкая ткань еще плотнее облегла его худые лопатки, обдав их холодным огнем.
Старик очень не любил русские ругательства, но тут он нехорошо и крепко
выругался. В следующее мгновение яркая вспышка огня заставила его резко
отшатнуться и прикрыть глаза кистью руки. Тонкой веселой гусеницей огонь
зигзагами пополз к реке навстречу Гарип-бабаю. Старик зачарованно следил за его
движением; огненные бабочки прыгали в его застывших зрачках.
Он очнулся, когда огонь, посновав почти у самой воды, нехотя пополз прочь в
сторону поля. И тогда только, еще полностью не опомнившись, он тяжело и неуклюже
побежал ему вслед. Но влившаяся в ботинки вода отрезвила его. Он выскочил, почти
выпрыгнул из воды с громким криком:
- Эй, Явдат! Явдат! Эй, люди!..
Он не помнил, как очутился в воде, не помнил, как перебрался через реку, как
нарвался на подводную корягу и её сук влез ему в карман брюк, порвал их и
оцарапал ему бедро. Когда он очутился на другом берегу - горела уже большая
поляна. Почти в беспамятстве он стал бегать по ней, яростно затаптывая огонь и
выкрикивая ругательства, но огонь неумолимо подбирался к хлебной стене: затоптав
его в одном месте, он тут же видел, что надо бежать в другое - и все ближе к
стене хлебов... Мокрый и тяжело дышащий, он остановился на миг, как загнанный
конь, растерянно посмотрел по сторонам и неожиданно для себя почти плашмя рухнул
на горящую траву и стал перекатываться с боку на бок. Пар и шипение окутали его,
черный дымный след оставался на том месте, которое он прокатал своим телом. Это
взбодрило его. Он совсем не по-стариковски вскочил, бросился к воде, с разбега
кинулся в нее, выбрался на берег и снова повалился на огненный ковер...
Он не помнил, сколько времени пролежал, неловко подвернув под себя правую руку.
Он даже не помнил или не мог разобрать, был ли без сознания или просто лежал,
устало сомкнув веки. Было вроде очень тихо вокруг, но одновременно что-то глухо
бухало у него в голове и стучало в висках. В небе не по-августовски тускло
мерцали звезды, и, глядя на них, он подумал, что это, наверное, ночь пошла на
убыль, уже очень поздно, он загулялся и ему пора домой.
Ему не сразу удалось встать. Все тело будто сковало - не то болью, не то
холодом. И правда, его бил сильный озноб, такой сильный, что он не чувствовал
боли обоженных лица, шеи, рук. Он сделал шаг. Ноги его задрожали, но он
превозмог себя и еще раз шагнул, удивленно посмотрел по сторонам, притронулся
пальцами обеих рук к щекам и, ощутив резкую стелющуюся боль, слабо вскрикнул:
- А-а...
Он окончательно вспомнил, как он здесь оказался и что с ним произошло. Силы
вновь вернулись к нему, и он двинулся к реке, на ходу стягивая пиджак. Бросив
пиджак в воду, он потоптал его, подцепил одеревенелыми пальцами, с трудом
вытащил и двинулся обратно, волоча за собой уже не пиджак, а тяжелую мокрую
тряпку. И стал ею мерно стегать землю вокруг себя, приговаривая:
- Ты спрятался,.. ты хитрый,.. а я - тоже хитрый.
Он решил не уходить до тех пор, пока не убедится, что огонь не затаился в
какой-нибудь былинке, пока его не хватятся дома, пока есть силы... Вдруг он
замер, как-то остолбенело-испуганно замер, и выронил пиджак из рук. Несколько
мгновений стоял он так, затем быстро опустился на колени, нащупал пальцами
мокрую холодную ткань, судорожно вцепился в нее, поднес к лицу и тихо произнес:
- Ой-бай!.. Что я наделал...
Он неуклюже ткнулся головою вниз, зарылся лицом в мокрую и пахнущую жженой
шерстью с примесью чего-то химического ткань и тихо, без слез, заплакал.
- Позор мне! Позор мне!.. - шептал он растерянно.
Чернильная поверхность реки начала светлеть, а затем покрываться бронзой.
Потускнел свет в окнах дома Гарип-бабая, который горел всю ночь, дожидаясь
хозяина. Внучка Райса крепко спала, разметав смоляные косы. Посредине скошенного
поля, прямо на стерне стоял мотоцикл марки "ИЖ", возле него на корточках сидел
Явдат Гарипович и сонно-ласково разговаривал не то с собой, не то с мотоциклом:
- Ты потерпи, потерпи... Еще мал-мал и управимся, а потом уж отдохнем,
капитально подремонтируемся.
Солнце вновь подымалось над полями и высушенными травами. Оно осветило ровные
ряды белых шиферных крыш аула, реку и заросли ивняка, кучками разбросанные на ее
берегах, и уже жарким пламенным взглядом оно окинуло большое пшеничное поле,
которое начиналось у берега небольшой речушки и кончалось где-то далеко за
горизонтом.
Осветило оно и согбенную фигуру старика в белой грязной рубашке, сидящего
посредине черной безобразной лужайки, рядом с плотной желтой стеной колосящихся
стеблей. Опустив голову на худую узкую грудь, старик о чем-то сосредоточенно
думал и сухой черной ладонью осторожно и бережно разглаживал влажную ткань
пиджака, который бесформенным комом лежал у него на коленях.
Когда солнце достаточно поднялось над его головой и едва
заметно начало пригревать, Гарип-бабай с трудом встал и двинулся к реке. На
берегу он внимательно осмотрелся, зашел в кусты и разделся догола, смутно
сознавая, что делать это совершенно ни к чему, что костюм его безвозвратно
пропал, и если он еще раз переберется в нем через реку, хуже не станет. Он
тщательно свернул одежду в тугой узел, предварительно осмотрев и ощупав каждую
его складку. "Какой позор! Какой позор!.." - вновь застучало у него в мозгу.
Он выглянул из кустов, чутко прислушался, не звучат ли где шаги, и, пригнувшись,
семенящей трусцой побежал к воде, обеими руками прижимая к груди узел. Утренняя
вода оказалась холоднее, не в пример вечерней, - она моментально и с такой силой
скрутила его члены, что у него потемнело в глазах, и он едва не упал. Старик
замер на месте, чтобы перемочь холод и успокоиться. Дно было илистое, ступни ног
утопали в нем выше щиколоток, и это оказалось хорошей основой для устойчивости,
иначе он действительно не устоял бы. Вскоре холод немного отпустил его, и он
решил, что теперь можно идти. Он качнулся вперед, чтобы сделать шаг, но
неожиданно ощутил, что ступни ног, пока он стоял, успели увязнуть по самые
колени. Старик всем туловищем потянулся сначала в одну сторону, потом в другую,
но без всякого успеха - ил мягким пухом крутнулся вокруг колен, он даже ощутил
его щекотное прикосновение, но ниже колен ноги словно залило тяжелым цементным
раствором. Старик понял, что попал в капкан, что без чужой помощи ему теперь не
выбраться. "Эй!" - хотел крикнуть он, но тут же его пронзила мысль о том, что
ведь он голый...
Появятся, конечно, люди, помогут выбраться из реки и, хотя будут жалеть его и
сочувствовать, станут одновременно подсмеиваться над его стариковской наготой и
незадачливостью. Прибежит, может быть, и внучка Райса, и ей тоже будет стыдно за
своего старого и неразумного деда. И сыну Явдату будет стыдно и, кроме того,
Явдат - начальник над людьми, а он, старый дурак, уронит его авторитет в глазах
односельчан... И захотят потом люди помочь ему одеться и увидят, чем стал его
новый костюм, который ему торжественно вручили по случаю юбилея, и начнут опять
подсмеиваться: "Красиво решил утонуть старый, в новом костюме", - скажут они. Не
зло, конечно, будут смеяться, но все же обидно и это. А ведь будут и такие, кто
скажет, что вот, де, наградили его костюмом, а он его...
Слабость и отчаяние охватили старика. "О, Аллах! За что ты меня так на старости
лет..." - простонал он и заплакал настоящими слезами.
Так и стоял он посредине маленькой речушки, оплакивая свои неслыханные позор и
унижение, и голова его клонилась все ниже и ниже к воде. Он качнулся вперед раз,
потом другой и, не выпуская прижатый к груди узел, рухнул в воду. Мгновение - и
вода сомкнулась над ним; еще мгновение - и целый фонтан брызг взметнулся над
местом его исчезновения, а потом появился он сам - "О-а!" - раздался над рекой
слабый крик. Он снова по пояс возвышался над водой, хватая ртом воздух и с
удивлением чувствуя, что ноги его свободны, а мягкие пушинки ила вновь
оглаживают его щиколотки, словно успокаивая. Старик ринулся к своему берегу,
волоча за собой по воде отяжелевший узел.
Ему неудержимо хотелось броситься на траву прямо голым и лежать так хоть до
окончания своих оставшихся лет, но он превозмог себя, опустился на колени и
дрожащими руками стал разбирать узел. Отжав одежду, он надел только брюки и
ботинки, а пиджак накинул на плечи. И побрел домой, содрогаясь от озноба,
пережитого и боязни встретить кого-нибудь из односельчан. Но ему опять повезло:
улица оказалась пустынной и, никем не замеченный, он наконец-то вернулся домой.
Он переоделся во все свое старое, но добротное и привычное, и почувствовал, как
покой и умиротворение мягко обняли его душу и тело. Уже без всякой суеты и
спешки он скатал в тугой узел костюм и рубашку, глядевшиеся в чистой комнате
настоящим тряпьем. Но старик уже не корил и не стыдил себя, твердо зная, что
сегодня же поедет в райцентр и купит точно такой костюм. Узел он унес в сарай и
затолкал его под кучу накопившегося хлама. Затем на электроплитке он нагрел
вчерашнего чаю и выпил его чуть ли не литр вместе с большим куском оставшегося
после вчерашней трапезы торта, который на этот раз показался ему чрезвычайно
вкусным. "Надо не забыть показать внучке, сколько я его съел, чтобы больше не
обижалась на меня," - машинально и с удовлетворением подумал он.
Напившись и насытившись, он откинулся на спинку стула и теперь только
почувствовал, как болит и ноет все его тело, а голову неудержимо валит то вперед
и вниз, то набок... Он встал и, как слепой, вытянув вперед обе руки, неуверенной
походкой добрался до кровати и рухнул на нее. "Вот вздремну часок и поеду в
райцентр", - успел подумать он и мгновенно заснул.
Старику почудилось, что кто-то с силой потряс кровать. Рокот
моторов и металлический лязг окончательно разбудили его. Дрожал весь дом, и
кровать под ним тоже мелко-мелко дрожала - мимо дома шла колонна то ли
тракторов, то ли комбайнов, спросонья он не мог разобрать. Шум стал невыносим;
смешанный запах пыли, дыма и машинного масла проник через открытую форточку и
заполнил комнату. "Фу, шайтан!" - с досадой проворчал Гарип-бабай спекшимися во
сне губами и тут вспомнил, что надо ехать в райцентр.
Колонна прошла, и он о ней моментально забыл, потому что часы уже показывали час
дня с минутами, значит, он спал не час, как заказал себе, а целых три, и теперь
придется спешить, чтобы успеть... Он встал не резко, но все равно перед глазами
его поплыли оранжевые круги и мушки и больно кольнуло в левом боку. Он ухватился
за спинку кровати и стал успокаивать себя: "Ничего... выйду из дома, пройдусь,
кости разомнутся, кровь быстро побежит по жилам, а съездить в райцентр и обратно
не так уж далеко и трудно".
Оклемавшись немного, он откинул крышку большого деревянного сундука, который
получила его Рахиля-апай от своей матери, когда выходила за него замуж. Он
бережно притронулся к вещам покойной жены и то ли от нахлынувших чувств, то ли
от ударившего в нос густого запаха нафталина в горле у него запершило.
"Надо ехать в райцентр!" - строго приказал он себе. Протиснув руку между вещами
и стенкой сундука, он достал со дна плоскую и круглую жестяную банку. На крышке
банки был нарисован желтый цветок подсолнуха, а по всему периметру золотом
отпечатано "халва соняшникова." Это была память о той давней поездке в Киев. Он
сразу вспомнил ее, потому что это была его первая и последняя за всю жизнь
поездка в дальние чужие края и к тому ж неудачная, - настолько неудачная, что
всякий раз, когда потом выпадал случай куда-то ехать далеко за пределы аула, он
неизменно вспоминал то путешествие в Киев и настроение его портилось.
...Был декабрь, и всю неделю в Киеве шел то дождь, то мокрый снег. Их два раза
свозили в город, прокатили по Крещатику, показали из окна автобуса большую
русскую церковь, развалины каких-то знаменитых ворот... Из всего показанного
Гарип-бабай больше всего запомнил только памятник украинскому джигиту по имени
Богдан, да и то лишь потому, что точно такой же памятник, только маленький,
стоял в вестибюле их гостиницы, в которой они жили. В оставшиеся после этих двух
осмотров дни их почти не выпускали из гостиницы - то ли боялись, что они
заблудятся в большом чужом городе и пропадут, то ли, как гостеприимные хозяева,
не хотели выпускать под дождь и снег. У руководителя группы вдруг оказались
родственники в Киеве и он исчез почти до самого отъезда; человек, который
организовывал им поездки по городу, тоже внезапно пропал, но пропал как-то
странно: утром он обычно звонил по телефону и просил подождать его, потом опять
звонил с тою же просьбой, ссылаясь на непогоду, на поломку автобуса, еще на
что-то - и так до вечера. И каждый день они его терпеливо ждали, а он так и не
приходил, и все время на что-то ссылался по телефону... Они пытались бродить по
бесконечным длинным коридорам гостиницы, но уборщицы, рослые и звонко-крикливые
женщины, ополчились на них за это, хотя другие постояльцы могли ходить сколько
угодно, и никто на них не кричал. И было ясно, что не кричали на них потому, что
ходили они тяжело и уверенно, а в руках носили тяжелые кожаные портфели.
Правда, кормили хорошо! В углу гостиничного ресторана им накрывали стол. Кроме
основных блюд в завтрак, обед и ужин, в больших вазах из граненого стекла
высилась красиво уложенная горка фруктов - яблоки, груши, мандарины, виноград.
Ешь - не хочу! И они, сытно и вкусно поев, закусив яблоком или мандарином,
остальные фрукты рассовывали по карманам и сверткам - не пропадать же добру!.. И
делали это до тех пор, пока не заметили, что официанты и ресторанная публика с
насмешливым интересом наблюдает за ними. С тех пор они видели этот интерес
всякий раз, когда появлялись в ресторане. Уже на пороге их охватывало смущение
от устремленных в их сторону доброжелательно-ироничных взглядов. Еда стала в
тягость. Фрукты, невиданные и недоступные в их суровых и небогатых краях,
оставались в сверкающих вазах нетронутыми.
Но вот спали они действительно вдоволь. Спали сладко, спали бездумно -
спали-отсыпались за все тяжкие и бессонные дни страды. Никто им не мешал, никто
иронически не ухмылялся, а если и ухмылялся за дверью их большого общего номера
- им это было все равно.
Так и прошла неделя.
Когда уезжали, Гарип успел обежать несколько привокзальных киосков, купил
поршневую авторучку для сына - вещь редкую в те времена, яркую шелковую шаль для
своей Рахили и жестяную сувенирную банку с халвой. И то хорошо! Некоторые вообще
с пустыми руками вернулись.
Чем ближе подъезжали они к родным местам, тем радостнее и оживленнее становились
их усталые лица. И никто уже не поминал поездку недобрым словом, а вспоминали
только хорошее: и ели они так, как никогда в своей жизни не ели, и спали, как
никогда не спали, и город Киев - самый красивый и гостеприимный город на свете.
Так и рассказали корреспонденту районной газеты, встретившему их после поездки.
И он не подвел: столь увлекательно и ярко описал красоты и достопримечательности
города Киева и торжественный прием, который оказали им, "посланцам далекого
Урала", что они и сами в это поверили. Но с тех пор Гарип стал замечать, что как
только он выедет за пределы аула, сразу же становится суетливым, неуклюжим и
неуверенным в себе, и с ним обязательно что-то случается: то он деньги потеряет,
то новые брюки порвет, а однажды так подвернул ногу, что две недели пришлось
ходить с палочкой... И вот надо ехать в райцентр и брать с собой большую сумму
денег.
Теперь в банку из-под халвы Гарип-бабай складывал деньги, предназначенные на
самый-самый последний случай. Однажды они уже понадобились, - это когда умерла
его Рахиля-апай... Тогда в этой банке лежало триста рублей, и они помогли ему не
уронить своего достоинства ни перед женой, ни перед сыном.
И вот он держит в руках ту самую банку с деньгами, которые собирал уже на
собственные похороны. Не хочет он притрагиваться к ним. Аллах видит - не хочет.
Не хочет и боится обременить людей даже тогда, когда отойдет в мир иной. Аллах
видит - не хочет. Но вот судьба так распорядилась - что делать!.. Даст Аллах -
может, еще проживет и отложит от пенсии.
В коробке лежало сто шестьдесят рублей. Гарип-бабай отсчитал половину, подумал,
прикинул в уме и прибавил еще двадцать - для круглого счета и большей
уверенности. Затолкав коробку с оставшимися деньгами на прежнее место, он закрыл
сундук и долго простоял перед ним на коленях, словно навсегда прощаясь с ним и
духом жены, в нем заключенном. Деньги он завязал в носовой платок и, памятуя о
том, что за пределами аула становится неуверенным в себе растеряхой, узелок
приколол булавкой во внутреннем кармане старенького хлопчатобумажного пиджака, в
котором обычно ходил.
Было два часа дня, когда он, в новых остроносых галошах - в них
ногам жарко летом, но зато ходится легко и свободно - и в тюбетейке вышел на
улицу. "С двух до трех в раймаге перерыв, и если сразу попадется попутная
машина, я успею как раз к открытию," - думал он, торопливо шагая к шоссейке,
ведущей в райцентр.
Машины шли косяком одна за другой - и грузовые, и легковые, но Гарип-бабай
безуспешно пытался остановить хотя бы одну из них. Сначала он подымал руку
только перед грузовыми машинами, потому что останавливаются они перед поднятой
рукой чаще, чем легковые, шоферы садят охотнее, больше рубля не берут, а то и
вовсе ничего не берут, и ехать с ними веселее: и расспросят обо всем в дороге, и
сами иногда что-нибудь расскажут. Потом Гарип-бабай стал голосовать и
легковушкам, но и те, как всегда, проносились мимо. Только одна - ярко-красные
"Жигули" - притормозила возле него, из окна высунулась симпатичная головка
девушки с развевающимися пшеничными волосами, показала Гарип-бабаю язычок,
что-то прокричала, и машина, рванувшись с места, понеслась дальше, а девушка все
высовывалась из окна и все что-то кричала. Гарип-бабай долго смотрел этой машине
вслед, огорченно качая головой и поеживаясь от мысли, что вот такая молодая и
красивая и вдруг выпадет из машины и разобьется, а у нее ведь есть, наверное, и
мать, и отец, и старый дед, может быть, тоже есть - и какая для них это будет
беда.
Наконец большой "Камаз" остановился перед ним. Шофер, молодой парень, высунулся
из кабины.
- Сынок, отвези меня в райцентр, - обратился к нему по-башкирски Гарип-бабай.
- Моя твоя не понимай, - с веселой ухмылкой ответил парень.
Гарип-бабай спохватился, но не обиделся и повторил по-русски:
- Вези в райцентр.
- Ишь ты, - почему-то еще больше развеселился парень. - Вези его в райцентр и -
точка. А в рай не хочешь?
- А? - не понял Гарип-бабай.
- Деньги... Акча, акча есть у тебя, - выразительно поелозил парень пальцами.
- Дам! Я дам, - радостно пообещал Гарип-бабай.
- Ну и сколько же ты дашь? - окинул его взглядом парень.
- Рубль дам, - с готовностью ответил старик.
- Ха-ха, вот и катись за рубль в рай свой татарский, - сказал парень, скрываясь
в кабине.
- Стой, - испугался Гарип-бабай, правильно поняв, что за рубль его везти не
хотят. - Сколько возьмешь - дам.
В ответ ему показали из окна три пальца. Гарип-бабаю было уже все равно.
- Да-да. Я дам, - торопливо произнес он.
Парень открыл перед ним дверь, и они поехали.
Неудачно началась эта поездка. "Такой молодой, а так любит деньги..." - с
недоумением и огорчением думал он. И недоброе предчувствие, усиленное утренним
воспоминанием о поездке в Киев, охватило его. А парень, пустив в кабину, более
уже не замечал его, глядел себе на дорогу, что-то мурлыча под нос. Гарип-бабай
искоса взглянул на него и - удивился. Паренек был совсем маленький и щуплый. Он,
Гарип-бабай, худощав и не так уж высок, но и то выглядит рядом с ним крупным
мужчиной. "Такой маленький, а такую большую машину водит," - уже с уважением
подумал он про паренька.
Так, не сказав друг другу ни слова, приехали они в райцентр, и парень остановил
грузовик прямо у входа в раймаг. Гарип-бабай потянул руку к внутреннему карману
пиджака и вдруг смущение охватило его. Ведь деньги заколоты в кармане булавкой и
теперь, чтобы достать их, ему надо в тесной кабине стянуть пиджак, отстегнуть
узелок, развязать его - на все это уйдет много времени и занятый рабочий человек
вынужден будет ждать его. "Вот ведь не догадался отложить несколько рублей
отдельно", - с досадой укорил себя Гарип-бабай и, вздохнув, стал стягивать
пиджак. Парень ошарашенно на него уставился:
- Ты что, дед...
- Сичас, сичас, сынок, - пролепетал Гарип-бабай, непослушными пальцами воюя с
булавкой.
Парень с остреньким любопытством наблюдал за его действиями. Гарип-бабай наконец
справился с булавкой, достал узелок, развязал его, нашел три рубля и протянул
парню. Тот небрежно сунул их в нагрудный карман безрукавки и процедил сквозь
зубы:
- Вот так-то. Нечего деньги гноить. А то - дам, дам, рубль дам. Жлобы,
булавочники...
Но Гарип-бабай не слышал его, занятый укладыванием денег на прежнее место.
- Да вылезай ты, что ли, раз приехал! - нетерпеливо крикнул парень.
- Сичас, сичас, сынок, - засуетился Гарип-бабай и с пиджаком на руке осторожно
выбрался из кабины.
Дверца за его спиной громко хлопнула, мотор взвыл, парень уехал. Гарип-бабай
натянул на себя пиджак и пошел к дверям раймага - приземистой стеклянной
коробке, похожий на аквариум в школе, в которой училась внучка Райса.
Несмотря на то, что стенки раймага были стеклянные, внутри его
было сумрачно и неуютно, - может быть, потому, что вдоль стенок громоздились
большие картонные ящики из-под телевизоров, стояли нераспакованные холодильники,
стиральные машины, мотороллер, несколько мопедов, велосипеды. "Все теперь в
магазинах есть. Все, что человеческой душе угодно", - подумал Гарип-бабай, и
бодрое чувство охватило его: не зря ехал. Он подошел к отделу готовой одежды.
- Дочка, - обратился он к продавщице, - мне костюм надо купить.
- Какой размер вам? - осведомилась она.
Гарип-бабай, не сразу вспомнив, вопросительно посмотрел на нее.
- Ну, пройдите тогда, - пригласила она его в отдел, смерила взглядом и показала
рукой: - Вот здесь висят сорок шестые и сорок восьмые размеры - выбирайте.
Костюмов было много - синие, коричневые, черные и опять синие, но с блестящими
металлическими пуговицами, молниями и заклепками. Не было только такого, какой
был ему нужен: темно-серый и в узенькую черную полоску... Он растерянно
посмотрел на продавщицу.
- Такой не надо, - указал он на ближайший костюм. - И такой не надо, и этот...
- Какой же вам надо, - невольно улыбнулась продавщица.
- Другой надо. Совсем другой.
- А кому вы покупаете, бабай?
- Себе, дочка, - сказал Гарип-бабай, приободряясь от ее внимания.
- А-а, - кивнула продавщица. - Вы постойте, бабай, я сейчас...
Она скрылась в подсобке и скоро вернулась, держа на весу накинутый на плечики
черный костюм.
- Вот, - тряхнула она перед Гарип-бабаем пиджак и, не дав рассмотреть, быстро и
ловко перекинула его через руку и развернула брюки: - Хороший костюм, и как раз
для вашего возраста, бабай. А ткань - вы посмотрите, какая ткань: шерсть с
лавсаном, и дешевый - всего двадцать восемь рублей.
- Шерсть с лавсаном... Двадцать восемь рублей, - с удивление повторил
Гарип-бабай, ощупывая брюки.
- Да, двадцать восемь рублей, - подтвердила продавщица, выхватывая из его рук
брюки и снова разворачивая пиджак. - Вот посмотрите на этикетку: стоил совсем
недавно восемьдесят шесть рублей, а теперь всего двадцать восемь. Почти даром.
Покупайте, бабай, не пожалеете, - хотите примерить?..
Гарип-бабаю костюм и в самом деле понравился, и он подумал, что будь свободен в
своем выборе, то без всяких сомнений купил бы именно этот костюм. Но ему нужен
другой, совсем другой. И он с нескрываемым огорчением во взгляде и в голосе
сказал:
- Нет, дочка, мне нужен совсем другой костюм.
- Как хотите, бабай, - пожала она плечами. - Я для вас старалась.
Гарип-бабаю стало невыносимо стыдно перед ней и он сказал со всей печалью, на
какую был способен:
- Дочка, дочка, ты только не обижайся на меня, но мне нужен совсем другой
костюм.
Он вышел из раймага и побрел по знойной и пыльной улице райцентра, сам не зная
куда. Усталость и жара некстати дали о себе знать спотыкающейся походкой и,
чтобы устойчивее чувствовать себя, он старался идти бочком, будто пробираясь
через толпу.
"Что теперь будешь делать, Гарип?" - думал он, не замечая того, что думает
вслух. Люди оборачивались ему вслед - с интересом, с улыбкой, просто так, - ведь
райцентр - это тот же аул, только большой.
Его испугал и вывел из задумчивости пронзительный визг. Вздрогнув, он огляделся
по сторонам и обнаружил, что забрел на привокзальную площадь. Воспаленными от
яркого солнца и недосыпа после тяжелой ночи глазами он проводил отходящую от
вокзала электричку, постоял в задумчивости и решительно двинулся к деревянному
станционному строению.
У кассы он вспомнил, что опять придется доставать деньги тем же способом, что и
в кабине "Камаза". "Э-эх! - рассердился он на себя. - Опять забыл отложить
немного денег отдельно". И пока он переживал и суетился, вновь стягивая пиджак,
позади него образовалась очередь.
- Дед, чего ты там елозишь! Отойди в сторону и ковыряйся у себя там в закромах,
- сказали сзади.
- Сичас, сичас, - засуетился еще больше Гарип-бабай, отступив от окошечка кассы.
Очередь безмолвно ёрничала, наблюдая как он достает деньги, - добродушно
усмехались, переглядывались, перемигивались. Только одна круглолицая молодка с
авоськой, набитой огурцами, сообщила злым свистящим шепотом:
- Мой свекр точно такой, как этот...
Помолчав, добавила с еще большим ожесточением:
- Всё копют, злыдни; копют и трясутся над ними...
Очередь как-то враз перестала ёрничать и отвернулись от старика.
Гарип-бабай купил билет и поспешил на перрон.
Солнце уже заметно склонилось к горизонту, но в вагоне было жарко и душно.
Гарип-бабай чувствовал себя вконец измученным. В эту пору суток он обычно
немного спал, и теперь его голова упорно клонилась то вниз на грудь, то набок,
то затылком стукалась о спинку скамьи, и он держался только тем, что
беспрестанно приказывал себе не спать и сидеть прямо. На каждой остановке он
торопливо вставал и, опираясь рукой о спинку скамьи, озабоченно смотрел в окно -
город? Это тоже помогало бороться со сном.
Наконец объявили город.
Робость охватила Гарип-бабая, когда от дверей вагона он бросил взгляд на перрон.
Платформа кишела людьми, голоса их и шарканье, и топот сотен и сотен ног
оглушали. На соседнем пути стоял скорый, из его вагонов выскакивали полураздетые
люди и, едва не сшибая других, таких же полураздетых, что-то крича и смеясь,
неслись к киоскам...
- Ну, что застрял? Слезай! - раздался позади него чей-то добродушный бас.
И Гарип-бабай, судорожно вцепившись в поручни, боязливо начал спускаться в этот
человеческий муравейник. Сзади его подбадривал тот же басовитый голос:
- Так, дед, так. Еще. Давай. Вот так...
Гарип-бабая сразу же, как только он очутился на платформе, едва не сбила женщина
в распахнутом халате, - она с разбега ткнулась в него голым загорелым животом и
большой мягкой грудью, затянутой в красный лиф, и старик наверняка не удержался
бы на ногах, если бы сзади его не подхватили - тоже грубым и бесцеремонным
толчком.
А потом людской водоворот подхватил его и понес, и понес - сначала в глубокий и
длинный гулкий тоннель, затем в необъятно большой и высокий вокзал, весь из
холодно мерцающего стекла и сумрачного бетона, пока наконец не вынес на овальную
привокзальную площадь.
В набитом трамвае Гарип-бабая пытались посадить, но он наотрез отказывался сесть
на предложенное место, боясь, что потом не сможет встать. Перед посадкой он
спросил и ему объяснили, как доехать до универмага. Ехать надо было до конечной
остановки. "Как станут все выходить, так и вы выходите", - объяснили ему.
Добираться, однако, пришлось очень долго, почти столько же времени, сколько он
ехал до города на электричке. У него уже подкашивались ноги, но он так и не
позволил себе сесть на свободное место, возле которого стоял и которое в его
присутствии никто из стоявших рядом как бы не замечал.
Наконец приехали, и людской водоворот, так же, как на вокзале, вытолкнул его из
трамвая и почти у входа в универмаг - тоже большой стеклянной коробки, такой
большой, что десять, а то и больше их раймагов могли вместиться в ней. "Уж
тут-то непременно есть тот самый костюм", - подумал Гарип-бабай, с волнением
переступая порог магазина.
Он только углубился в его чрево, уставленное многочисленными прилавками, с
разложенными на них богатыми и красивыми товарами, как над его головой раздался
негромкий, но сильный механический голос: "Товарищи, универмаг закрывается.
Просим покинуть помещение. Приходите к нам, пожалуйста, завтра..." Голос
повторил свое обращение еще дважды и замолк. До Гарип-бабая дошел смысл
обращения, и он испуганно и растерянно заозирался по сторонам, ища, к кому
обратиться. Вмиг обострившимся вниманием он определил в молодых женщинах, одетых
в одинаковые голубые красивые халатики, продавщиц, и бросился к одной из них.
- Дочка, мне костюм надо купить...
- Закрыто, - бросила она. - Завтра купите.
- Дочка, - умоляюще почти простонал он, - я далеко ехал, мне костюм надо,
сегодня надо.
- Вам сказано: завтра приходите, - сказала продавщица и почему-то улыбнулась.
Гарип-бабай потерянно посмотрел по сторонам, увидел идущую по проходу девушку в
красивом халатике и бросился к ней.
- Дочка...
- Закрыто. Завтра, - бросила та на ходу и скрылась в секции.
Старик вконец разволновался. Возле некоторых секций еще толпились люди - ничего
не покупали, но присматривались, приценивались. Гарип-бабай кинулся к ним.
- Мне костюм надо, - горячечным страстным шепотом сообщил он.
На него посмотрели как на безумного, но все же объяснили, ткнув пальцем вверх:
- Иди, дед, на второй этаж - там одеждой торгуют. - И добавили: - Только они не
отпустят уже, завтра придешь.
- Нет, сегодня надо, - сказал Гарип-бабай и почти бегом кинулся к лестнице,
ведущей на второй этаж. И откуда только силы взялись, он не знал, не думал об
этом, - в голове была лишь одна мысль: надо во что бы то ни стало купить этот
проклятый костюм! И он бежал. Бежал, вкладывая в этот бег все свои последние
стариковские силы, - должны же понять люди, что ехал он издалека, ехал долго,
ехал, превозмогая боль, усталость и горечь обид... И как на скалу налетел он на
слова, произнесенные негромко, вежливо и властно:
- Закрыто! Приходите, пожалуйста, завтра.
Две девушки в голубеньких халатиках стояли на лестнице. Как и откуда они
появились? - ведь только что лестница была безлюдна!
- Кызым! Кызым!.. - от сильного волнения Гарип-бабай обратился к ним
по-башкирски.
- Закрыто!
- Э-эх, кы-ызым...
Высокий стройный парень в элегантном костюме спускался вниз по лестнице. На
лацкане его пиджака белел большой круглый значок. Гарип-бабай внезапо заметил,
что и у девушек на халатиках точно такие значки, и понял, что парень этот имеет
отношение к универмагу.
- Сынок! - кинулся он к нему, - сынок, помоги мне - мне костюм надо купить...
В глазах старика стояли слезы. Они текли по его серым от усталости и худым
морщинистым щекам, смешиваясь с потом, и одна большая мутная капля повисла на
кончике заострившегося носа. Обе продавщицы, во все глаза смотревшие на него,
вдруг прыснули в ладошки и отвернулись. Парень неуверенно, скорее всего
машинально, произнес: "закрыто", но тут же махнул рукой и сказал:
- Пойдем, дед.
Старик ринулся следом за ним.
- Сынок, сынок, - лепетал он.
- Да перестань ты, дед, - смущенно произнес парень, бровь его нервно дернулась.
- Перестань, ради бога.
- Аллах тебя вознаградит, сынок.
Парень привел его в секцию готовой мужской одежды.
- Фарида, - обратился он к продавщице, уже без голубого халатика и поправляющей
прическу перед зеркалом. - Обслужи, пожалуйста вот этого деда. Ему костюм нужен.
Срочно. Жениться хочет. Да, дед, - обернулся он к Гарип-бабаю и подмигнул ему.
- Да, да! - с радостной готовностью подтвердил старик.
- Да что вы на самом деле, Игорь Петрович! - возмущенно запричитала женщина. -
Уже пятнадцать минут как смена закончилась.
- Да сунь ты ему что-нибудь по быстрому. Надо ему - и все, даже плакал на
лестнице.
- Да, уж такие по-быстрому... Как начнут копаться, что, завтра прийти не может,
время у таких есть...
Парень развел руками.
- Видишь, дед... - начал было он втолковывать Гарип-бабаю, но осекся: что-то
странное произошло со стариком.
И верно! Старик смотрел куда-то мимо него и продавщицы по имени Фарида; глаза
его лихорадочно блестели; и восторг, упоение, страсть, радость победы были в его
глазах.
- Что с тобой, дед? - заботливо склонился над ним молодой человек. - Ты опять
плакать собрался?
- Костюм, - хриплым от волнения голосом произнес Гарип-бабай. - Тот самый
костюм!
- Где? Который? - Парень проследил своим взглядом взгляд старика.
Гарип-бабай уверенно и властно отстранил рукой стоявшую перед ним продавщицу,
прошел в секцию и снял висевший на самом виду костюм.
- Вот! - торжественно воскликнул он. - Тот самый костюм!
Молодой человек и продавщица по имени Фарида переглянулись молча и вдруг разом
рассмеялись. А Гарип-бабай смотрел на них и тоже счастливо улыбался.
Но отсмеявшись, парень стал серьезен, даже хмур. Он смерил Гарип-бабая
оценивающим взглядом, особенно остановился на галошах, покрытых слоем пыли, и
спросил:
- А деньги у тебя есть? Ведь это дорогой костюм...
- Деньги есть, - важно и веско сказал Гарип-бабай и стал стягивать пиджак.
И в третий раз за его действиями наблюдали с остреньким насмешливым
любопытством. Но на этот раз старик уже не суетился и, освободив деньги, с
достоинством спросил:
- Сколько считать?
- Девяносто шесть рублей, пятьдесят копеек, - взглянув на ярлык, сказала
продавщица.
В узелке оказалось девяносто два рубля. Гарип-бабай всполошился. Куда делись
остальные деньги? Шоферу дал три, билет на электричку - тридцать пять копеек,
значит должны быть еще недостающие четыре рубля с мелочью - как раз на костюм.
Внимательные глаза уже заметили его смятение.
- Э-э, дед, - разачарованно и с сожалением покачал головой парень. - Подыскивай,
да побыстрее, что-нибудь подешевле.
- Есть деньги! Есть! - почти закричал Гарип-бабай, вспомнив наконец, что
недостающую мелочь он на вокзале положил в нагрудный карман пиджака. Он
торопливо достал эти четыре рубля и мелочь из кармана брюк и протянул продавщице
Фариде.
Ему вернули сдачу пятнадцать копеек, укатали и завернули костюм в бумагу с
яркими фирменными знаками, перемотали и увязали бечевой и вручили с улыбкой и
напутствием:
- Носи, дед, на здоровье. Развеселил ты нас...
- Да, да, развеселил, - кивал головой Гарип-бабай и взволнованно благодарил: -
Рахмат, малай. Рахмат, кызым.
- Да иди уж... Будь здоров.
- Рахмат, малай. Рахмат, кызым. Зур рахмат.*
___________
* Рахмат, малай. Рахмат, кызым. Зур рахмат. - Спасибо, сынок. Спасибо дочка. Большое спасибо.
В трамвае Гарип-бабай заметил, что люди вкладывают маленькие
бумажные листочки в какие-то приспособления, укрепленные на стенках трамвая, и
пробивают их. Он догадался, что так они оплачивают проезд и вспомнил, что когда
ехал от вокзала, то, поглощенный мыслями о костюме, забыл уплатить за проезд.
"Ай-я-я" - испугался он и торопливо стал шарить по карманам. Обнаружив только
пятнадцать копеек, он испугался еще сильнее: как же теперь быть? ведь теперь
ему, оказывается, не на что купить билет на электричку; эх, Гарип!.. эх,
старость! и почему ты, старость, так беспощадна ко мне, почему ты, Гарип,
пожадничал и не прихватил остальные шестьдесят рублей - получай теперь, старый,
выживший из ума скряга... Пока он думал и переживал, трамвай благополучно
доставил его до вокзала. Он торопливо сошел с трамвая, сжимая в потной ладони
маленькую монетку и чувствуя, как горит все его тело от новых стыда и волнения.
Быстро темнело. Стеклянный вокзал, ярко освещенный изнутри и снаружи, радушно
притягивал, но одновременно пугал и отталкивал своей прямолинейной и
предостерегающей открытостью. "Будь что будет," - подумал Гарип-бабай и пошел
навстречу этому радушно-предостерегающему сиянию.
Чем ближе подходил он к вокзалу, тем тяжелее становились ноги, короче и
неувереннее шаг. То бодрое и окрыляющее чувство достигнутой цели, которое он
ощутил, купив костюм, исчезло, и теперь его опять охватила слабость. Но,
достигнув цели и осуществив замысел, он уже не видел и не чувствовал прежних
сил, которые до сих пор вели его и не давали упасть.
Огромным усилием воли старик заставил себя преодолеть несколько ступенек
лестницы, ведущей из тоннеля на платформу. Один раз он выронил сверток и тот,
мягко шлепая по ступенькам, покатился вниз. Шедшая следом женщина, подхватила
сверток и принесла ему. Гарип-бабай хотел поблагодарить ее, но не смог даже
кивнуть головой, а только вымученно и виновато улыбнулся. Сколько он ни
приказывал себе идти дальше, ноги не слушались, словно вновь они, как это уже
было сегодня утром, увязли в илистом дне реки. Мимо проходили люди. Он несколько
раз пытался обратиться к ним, но не мог подать голоса - только хрип и еще что-то
нечленораздельное, как у пьяного. Все же один человек услышал его и подошел к
нему.
- Что, дед, плохо? - спросил человек.
- Туда не могу, - прошептал Гарип-бабай, показывая глазами вверх.
- Что ж понесло тебя на ночь глядя, раз не можешь, - грубовато сказал человек,
прочно взял его под локоть и вывел на полуосвещенную платформу, и спросил: -
Куда едешь-то?
- Домой. Минзитарово.
- Это где же?
- Улу-Теляк. Там близко.
Человек внимательно посмотрел на Гарип-бабая и сказал:
- Слушай, дед, давай-ка я отведу тебя в медпункт - так лучше будет, что-то ты
мне не нравишься: ви-идок у тебя...
Гарип-бабай не совсем понял его, но переспросить постеснялся, да и трудно было,
и он сказал только:
- Спасибо, сынок.
- То-то. Я же смотрю - больной ты...
- Нет, нет, - качнул головой Гарип-бабай. - Я не больной. Я устал. Сил мало
осталось. - И спросил: - Поезд до Улу-Теляк будет?
- Да вот же он, стоит и тебя только ждет, - ответил человек. - Только боюсь, не
доедешь ты, пошли в медпункт.
- Нет, нет, надо ехать. Внучка, сын... Переживать будут. Спасибо тебе, добрый
человек.
Очень смутно помнил Гарип-бабай, как взобрался по крутым ступенькам в тамбур
электрички. Кажется, тот же человек, который уговаривал его пойти с ним в
медпункт, помог ему и еще долго уговаривал его пройти в вагон, а он упорно
отказывался, сквозь бред и забытье повторяя одно и то же:
- Нет, нет. Денег нет...
Так и ехал в тамбуре, борясь со сном, усталостью и жаром. И все же не выдержал:
крепко прижимая сверток к груди, спиною по стенке медленно сполз на пол, с
наслаждением сначала вытянул ноги, потом подтянул колени к груди и погрузился то
ли в сон, то ли в забытье.
Очнулся или проснулся он оттого, что кто-то с силой стал бить его по спине
чем-то плоским и тяжелым. Он так и не успел прийти в себя, когда последний,
наиболее сильный толчок отодвинул его от дверей межвагонного сообщения, возле
которых он лежал. Кто-то большой и тяжелый перешагнул через него, матерно
ругаясь. За ним проскочили три легкие фигурки - долговязые и длинноволосые
подростки, и тот, первый, стал заталкивать их в угол тамбура.
- Только попробуйте деру дать, - сказал он им угрюмо и угрожающе.
За подростками в тамбур вошел и захлопнул за собою дверь пожилой невысокий
мужчина.
- Что тут такое? - спросил он, склоняясь над Гарип-бабаем.
- Да вот разлегся, - сказал высокий. - А ну, вставай!
Гарип-бабай медленно стал приподниматься.
- Живей, живей!
- Ты что на полу валяешься? Пьян, что ли? - спросил пожилой.
- Денег нет, - пробормотал испуганно Гарип-бабай. Его стала бить дрожь, он уже
понял по железнодорожной форме этих людей, что они - ревизоры.
- Что ты сказал? - переспросил пожилой.
- Денег, говорит, у него нет, - ответил за старика высокий и с усмешкой спросил:
- А билет есть?
Гарип-бабай, ошеломленный и растерянный, продолжал молчать.
- Ну, что молчишь, - есть билет, спрашиваю?
- Билет нет, - опустил голову старик.
- А это у тебя что? - ткнул в сверток пальцем высокий, с нескрываемым интересом
разглядывая его.
- Костюм.
- Ко-остюм! - с изумлением воскликнул высокий и доверительно спросил: - Купил,
да?
- Купил, - едва слышимо ответил Гарип-бабай.
- Тэ-эк. И куда ты едешь?
- Улу-Теляк...
- Денег, значит, нет. Штраф ты платить не будешь. Вот мы тебя сейчас и ссадим в
Шакше вместе с этими поросятами. - Он ткнул пальцем в подростков, внимательно
наблюдавшими за всем, что происходит, из своего угла. - Посиди с ними ночку,
поразмышляй на досуге, а станет холодно, ты это... костюмчик накинь и думай,
думай - старый ведь, а врешь и юлишь, как эти сосунки...
- Перестань, Алексей, - поморщился пожилой. - Пусть едет. Старик. Вишь как
трясет его, напуган...
- Черта лысого они теперь боятся, - ответил ему высокий. - Обнаглели, паразиты -
никакой власти не признают.
- Ну, истратился человек...
- Это ты брось, - возразил высокий. - Деньги у таких есть, я таких насквозь
вижу.
Электричка взвизгнула, круто затормозила, остановилась.
- Вылезай! Живо!
- Брось, Алексей, - потянул его за рукав пожилой.
- Не мешай! Ишь, добренький! Этак скоро все эмпээс под откос пустим, если все
будем такие добренькие, - почти прокричал ему высокий, схватил Гарип-бабая за
рукав пиджака и с силой потянул к выходу.
- Ну и свинья же ты, - с сердцем сказал пожилой, сплюнул под ноги и прошел в
вагон.
- Об этом в парткоме еще поговорим, - крикнул ему вслед высокий и решительным
толчком выставил Гарип-бабая на платформу.
Поезд тотчас тронулся.
Уже на ходу на платформу один за другим повыпрыгивали подростки, ринулись к
последнему вагону, и все трое повисли на его ступеньках.
- Эй, бабайка! Не унывай! - прокричал один из них. - Мы его, пидараса, уроним с
крылечка! Не уныва-ай!..
Электричка давно прошла, а Гарип-бабай все стоял на том месте,
где его высадили, испытывая странные пустоту и отрешенность в голове и во всем
теле, будто не он, а кто-то совершенно иной беспомощно стоял в темноте на краю
платформы, а он, Гарип-бабай, наблюдает этого человека со стороны, видит его
беспомощность, но не испытывает никакого желания подойти к нему и спросить, что
с ним и не надо ли ему помочь? И даже последовавший за электричкой товарняк не
вывел его из этого состояния ни предупреждающим раздраженным свистом, ни бьющим
в упор снопом яркого света. Только когда свист и свет прогрохотали мимо и
воздушный вихрь с силой толкнул его в спину, едва не сбив с ног, тело его само
собой сдвинулось и переместилось на другую сторону платформы. И еще много раз
мимо проносились поезда, на короткие секунды высвечивая из темноты странную
неподвижную фигуру человека, одиноко стоящего на пристанционной площадке.
Ночной холод медленно вползал к нему под одежду. Сначала он проник под носки и
брюки, сдавил лодыжки, икры и колени, затем дернул туловище сладким ознобом,
щипнул мочки ушей и, наконец, так стиснул виски, что из глаз его потекли слезы,
и он затрясся всем телом.
И опять его тело само собой без участия сознания стронулось с места и, не
поднимая ног, медленно зашаркало и заскользило в сторону приземистого дощатого
строения, тускло освещаемого единственной лампочкой. Дверь в комнату ожидания
оказалась заперта, а к ее обшарпанным доскам была пришпилена бумажка с
неразборчивыми буквами. Краем глаза старик увидел стоявшую неподалеку решетчатую
деревянную скамью, последним рывком дошаркал до нее, бочком опустился и лег,
глубоко, как только мог, подтянув к животу колени и обеими руками крепко прижав
к груди сверток. "Вот теперь я отосплюсь," - мелькнула и тут же погасла
единственная за все это время ясная мысль. Ему как-то сразу стало тепло, даже
жарко, а тело сделалось легким, почти невесомым, скамья же - мягкой, как пух, -
он даже застонал от удовольствия и внезапно нахлынувших ощущения счастья и
блаженства.
- Рахиля! О, Рахиля!.. - прошептал он и все в нем померкло.
Милиционер долго и безуспешно тряс старика за плечо и, потеряв
терпение, рывком поднял его, посадил и встряхнул. Красные без ресниц веки
старика вздрогнули и приподнялись.
- Спать здесь не положено, - строго сказал милиционер.
Старик тусклым равнодушным взглядом смотрел на пуговицы милицейского кителя.
Милиционер нагнулся и заглянул ему в лицо.
- Ну и видочек у тебя, - покачал он головой. - Загулял, значит, - старуха и
поперла из дома. Дрожишь вот? Холодно?.. Вот то-то, пить надо меньше.
Старик молчал.
- Что молчишь? Спать здесь не положено. Слышишь?
Милиционер опять нагнулся, рассматривая сверток, который старик плотно обхватил
обеими руками.
- Что это у тебя?..
- Костюм, - после некоторого молчания тихо, но неожиданно внятно сказал старик.
- Костю-ум? Купил?.. Понятно! Сдачу, значит, не донес, на обмывку употребил -
вот старуха и поперла, да? - Милиционер от души рассмеялся, довольный своей
проницательностью и тем, что представилась возможность хоть не надолго отвлечься
от скуки надоевшего дежурства.
- А если сопрут у тебя, спящего, костюм? - уже с игривыми нотками в голосе
продолжал он. - Как тогда встретит тебя твоя апайка, а? Молчишь, - вот то-то. Не
спи, - слышишь? Или лучше иди-ка домой, скоро утро, старуха, небось, отошла, а
то замерзнешь тут и потом возись с тобой...
- Да, да, домой, - едва заметно кивнул головой Гарип-бабай, взгляд его глубоко
запавших глаз прояснился.
Милиционер внимательно взглянул на него и вдруг спросил:
- Дети, внуки у тебя есть?
- Домой... - повторил Гарип-бабай.
- Э, да ты по-русски, видать, не понимаешь, - высказал догадку милиционер. - Я
спрашиваю: дети есть? Ну, как это по-вашему, - кызым, малай есть? - И, не
дождавшись ответа, махнул рукой, опустился на скамейку чуть поодаль от
Гарип-бабая и продолжал с досадой и раздражением: - Поговорить нельзя стало с
человеком; ты вот не понимаешь по-нашему - ладно, другой вообще слушать тебя не
хочет, третий вроде слушает, но не понимает или делает вид, что понимает - вот
как оно происходит сейчас... Так, дед, или не так?
- Так, - после недолгого молчания и словно откуда-то издалека машинально ответил
ему Гарип-бабай единственным словом, которое уловило его не желающее проснуться
сознание. "Так", - мысленно повторил он.
Краткое, твердое и одновременно податливое, и потому не случайно схваченное
ухом, слово это ввинтилось в опустошенный мозг и цепко засело в нем, пока
милиционер не переставая говорил о чем-то своем, видимо, наболевшем. Он говорил
и говорил, а Гарип-бабай потакал и потакал его наболевшему словоизвержению:
"Так, так, так..." Их странный диалог мог, наверное, продолжаться до самого
утра, но грохот возникшего из темноты пассажирского экспресса оборвал его.
Взметнувшийся вихрь раздул огонек милиционеровой сигареты, посыпались искры, и
одна искорка на излете угодила старику в глаз. Старик вздрогнул, медленно поднял
руку и потер веко. Милиционер заметил этот жест, выждал пока состав проскочит
мимо, и сказал:
- Что, оживать начал? Вот и хорошо. Но ты бы развязал узелок и накинул пиджак,
все ж теплей было бы.
Старик промолчал, и милиционер повторил громко, как глухому:
- Ты это - пиджак на плечи накинь!.. - И похлопал ладонью по свертку на коленях
старика, а потом по своему погону: - Сюда одень!
Старик отрицательно покачал головой. Милиционер усмехнулся:
- Жалеешь? Не стоит. Уж поверь старому менту-мусору, тридцать лет мусор
ковырявшего голыми руками... Э, говорил-говорил я тебе, но ты ничего так и не
понял... Пойду-ка я лучше, скоро утро; а ты все-таки набрось пиджачок, август же
- вдруг под утро морозец вдарит.
Милиционер по-стариковски тяжело поднялся и, сутулясь, пошел в темноту.
- Стой, - остановил его старик.
Милиционер медленно обернулся.
- Чего тебе?
- Я понимай, - сказал старик.
- Ну и слава богу, что "понимай", - ответил милиционер. - Будь здоров. Живи и не
думай ни о чем.
- Стой, - попросил старик. - Не уходи. Сюда иди...
- Милиционер сделал несколько шагов в его сторону.
- Ну, чего? - твердо всматриваясь в невидимое лицо старика, спросил он.
- Возьми костюм, - сказал старик.
- Ты что это, старик? - сунув руки в карманы кителя, с интересом спросил
милиционер.
- Возьми. Мне не надо. Я дарю. Возьми...
Шепот старика звучал страстно, умоляюще.
- Мне не положено брать: я на службе, - шутливо ответил милиционер.
- Да, да, брать, брать, - старик с трудом приподнял с колен сверток, но тут же
бессильно опустил его. - Возьми... - сказал он почти жалобно.**
- Ч-черт, - изумившись, чертыхнулся милиционер и про себя подумал: "Тридцать лет
назад такого не было, чтобы старик из татар ночью да еще пьяный болтался на
улице - плохи наши дела, гражданин мент и по совместительству мусор, ох, и
плохи..."
Он еще раз чертыхнулся, развернулся и быстро пошел прочь.
Пригородная электричка всосала в себя и увезла в сторону города
густую толпу сонно зевающих и ежащихся от утренней прохлады людей. Никто из них
не обратил внимания на спящего старика, крепко прижимающего к груди сверток.
Потом нахлынула другая толпа, но реже, чем первая. И опять никто не взглянул в
сторону прикорнувшего на скамейке человека. И этих людей увезла электричка. А
старик все спал. Ни говор многих десятков людей, ни стук колес, ни пронзительный
свист электричек - ничто не мешало его сну.
Первой заподозрила неладное станционная уборщица и подошла взглянуть поближе.
Старик спал на боку, поджав колени, а его резиновые остроносые галоши аккуратно
стояли рядышком у ступней в белых шерстяных носках. Кто-то шутки ради в одну из
галош положил окурок и новенькую однокопеечную монету.
Уборщица тронула старика за плечо. Старик не шелохнулся. И когда она толкнула
его сильнее, старик опрокинулся на спину и голова его глухо стукнулась о дерево
скамьи. Уборщица склонилась над ним, всмотрелась и отпрянула в сторону.
Быстро собралась небольшая толпа, хотя в ближайшие часы никакой электрички не
ожидалось.
___________
** У мусульман Поволжья существовал строго соблюдаемый обычай: если человек точно знал, что умрет, он должен был раздать ближайшему окружению все принадлежащие ему вещи.
Поселок Иглино,
Башкирская АССР, 1966г. -
Днепропетровск, 1975г.
© А. Богдановский, 2002