Юлия Гринберг
Орган
Музыка перестала, и жизнь осела во всех прежней тяжестью.
Андрей Платонов, "Котлован"
Погода была не совсем прогулочная, а все же после маленького
старобогемского (если верить надписи) кабачка, захотелось пищи другого
рода, после хлеба - зрелищ. В Пражском граде найти и то и другое не просто
возможно, но и неизбежно. Минуя дива увиденные, отправилась я поискать
невидаль.
Буквально двести метров через мощеную площадь - и на ступенях храма
святого Микулаша был куплен билет на органный концерт.
Атмосфера храма - специальное кино. Гулкие шаги десятков туристов - фон
вавилонски многоязыкому гулу, вспышки фотоаппаратов прорезают сумрак,
презирая таинство веры. Мотоциклисты в черно-красных кожаных костюмах -
настоящие исчадия, но шлемы держат в руках, из уважения и для удобства.
Для начинающего путешественника, не обремененного искусствоведческими
подробностями, для странника, непереборчивого, католические храмы
сливаются в один общий. Каждый последующий уже не так теребит восприятие и
расширяет зрачок. Остается легкая философски-наркотическая завороженность,
а наркотик - грегорианский хорал. Алтари под кружевными сводами, застывшие
в назидании святые, каменные розы, калейдоскоп витражей, приглушенный
блеск свечей и металла - этот гигантский коллаж ожил взаправду, когда
зазвучал орган.
...В детстве я тонула. Воспоминание это окрашено страхом, паникой и
недоумением, мерзостью холодной, грязной воды, неумолимо и тяжело
заполняющей нос, глаза, уши... Но была минута или мгновения, по
протяженности не зафиксированные мозгом, когда не было страха, не было
вообще ни одной эмоции, когда мозг переваривал чистое впечатление от
погружения - мутная прозелень, скользящая снизу вверх мимо меня, - это
цвет воды, пропускающей лучи, взвешенные частицы в этих лучах, надувная
подушка, удаляющаяся где-то уже совсем наверху неотвратимо, и пузырьки,
пузырьки, пузырьки... Покой отвлеченного погружения взорвался судорожным
ужасом, который я долго выкашливала на пути к берегу на папиной спине и на
берегу, в окружении суетящихся людей.
Сколько аккордов или тактов с начала органного звучания я погружалась в
эту музыку, насколько неизвестно, настолько неважно. Но вынырнула я по Ту
Сторону мира. Да-да, ничего нового в этом нет. Я и сама уже не раз Туда
заглядывала. Но в те минуты я парила Там, где мистика, религия, убеждения
и еще бог знает что сливаются, переплетаются и становятся малоотличимыми
друг от друга, потому что бессмысленно придумывать термин, читаемый на
одном конкретном языке и используемый к тому же не всеми людьми, на этом
языке говорящими, огромному явлению (явлению ли?), вмещающему в себя так
много, что язык или народ в этой огромности незаметен. Ортодоксально я
была у Бога за пазухой. Продвинуто - парила по Ту сторону. Релятивистски -
путешествовала не в пространстве и даже не во времени, потому и сейчас не
хочу приклеивать никаких ярлыков, условливаться ни о каких терминах, а
изъясняться лишь умеренно метафорически.
А пока я была в музыке, я вспоминала (или узнавала?), зачем моя душа
стояла в очереди за телом, чему она хотела здесь научиться, чему хотела
научить.
Ах, как я желаю вам ощутить, как шелуха и чешуя на извилинах мозга
вымываются потоками чистых звуков. Такой запутанный и загаженный авгиев
лабиринт - и такие могучие, бурлящие реки созвучий. Из-под уносящего хлам
потока звуков просияли мысли сладостные. Я постигала любовь, которая не
задает вопросов, не анализирует ответов, уже стало ясно, как просто
любить, не сопоставляя реакции на различные раздражители, не шантажируя
разумом, не вычисляя степень взаимности. Я переставала бояться старости.
Пусть провиснут брыльца щек, пусть крепкое и упругое тело опадет и осядет,
я все равно буду, даже когда меня не будет. Спасибо за то, что я изнашиваю
данное мне взаймы тело, ведь могла бы износиться я сама. Даже то, что я
создаю, может быть моим только в момент создания, а потом уже мне не
принадлежит. 'Как хорошо, что нечего терять!.."
От этого понимания хотелось прикоснуться губами ко всем старичкам и
старушкам мира, заглянуть в глаза людям, сидящим рядом. Звуки органа -
похороны Бога. Грустно - потому что похороны, сладко - потому что Бога.
Радужные слезы, сбивчивые молитвы. Ах позволь мне, Боже, быть твоим
вассалом, забери душу мою себе на служение, помоги мне преодолеть сизифов
недуг моей жизни - попытка, обращенная в никуда, ненужная кроме меня
никому, и пересказ не удается и смысл утерян.
А музыка обрывалась как жизнь. То досадно, то трагично, то патетично, то
тихо. И так двенадцать раз. Двенадцать раз мгновения не хватало в этом
путешествии, чтобы ухватить что-то нужное, а после не забыть, чтобы
оставить себе возможность пережить это озарение снова. Но нет - тщета
существованья. Все сначала. Привет Сизиф! Как поживаешь? Can I help You?
Вопросы, вопросы, ответы, ответы, не совпадающие, не соответствующие, все
очень самостоятельные. Можно всю жизнь думать, а можно всю жизнь верить -
качество, количество, итог жизни от этого не зависят...
Когда концерт кончился, я еще долго приходила в себя, как тогда на берегу
Волги. На воскоподобной скамье лежала программка: дюжина аллилуй во славу
Моцарта, Баха, Гайдна, Генделя, Саммартини...
Прожив двенадцать жизней, найдя искомое двенадцать раз, тут же пережив
столько же потерь, я еще немного посидела, разглядывая уходящих
слушателей, разыскивая на их лицах печать Путешествия, потом поднялась и
сама. По дороге в гостиницу я отметила, что рисинка, застрявшая так
противно где-то между горлом и носом, чье раздражающее присутсвие я
ощущала после еды в кабачке до самого концерта, если не дольше, - рисинку
это смыло и унесло.