Максим БЕСПАЛОВ
* * *
Результат бесконечных чаяний
В ожидании неизбежного
озадачил мечту случайную
произвол перегиба тайного
пропал в пустоте заснеженной
долгожданных событий взвешенность
раздражает со взлётом градации
только сны забываются в бешеном
перегоне от станции к станции
Андрей ОСМОЛОВСКИЙ
* * *
Как перья страуса, на шее у дождя
Рассыпалась серебряная жажда;
Пружины холода, и лужа так нежна,
Ее почувствовав, ты тонешь дважды.
Привинченный к планете за лицо,
Привитый от немыслимой болезни,
Потягиваешь мутное винцо,
Как червь, ползешь по Моховой и Пресне.
Первичен все же - мед, и в меде - суета,
И ложка, полная бездумной песни,
И мажет по носу и по лбу высота,
И не добыть ни грамма этой смеси,
И вышедший из сна попал в уют,
Он ищет продолженья в строчках,
И куры строчек не клюют,
И тонут в пене, в пламени листочка.
* * *
Срывая ткань, не запятнай грозу.
В ней сердца ночь и марева круженье.
Как акробат, ты держишь навесу,
Рассчитывая каждое движенье,
Своей любви и тени отраженье.
Любовь проносится с тобою меж колес,
И важно точкой быть, когда заря кровавым,
Железным молотком втыкает гвоздь
В тяжелую, лоснящуюся гроздь
Веселых праздников и солнечных привалов.
Терновым утром синева бежит
Из блюдец чайных, из оконных щелей,
И быстрая плеяда отражений
В замках ключами пыльными гремит,
Пугаясь, путаясь, ворча о деле.
А солнце спит еще, не хочет встать,
В червонной тьме стоит его кровать,
И осень плещется, срывая листья,
И воздух желтый рад себе летать,
И скомкать озеро, и боль унять,
И выть в печной трубе капризно.
* * *
Июль. Я стал тяжел и зрел,
Как сочный плод на ветке груши.
Чернеют ночи каплей туши,
Ручьем холодным дни без дел,
Неразличимы меж собою,
Текут водою ключевой,
Хрустят сосновою иглой,
Шьют серебром по голубой
Канве небес над головой,
И ткут смолистой дымкой хвои.
* * *
Глоток воды из сердца родника,
Протяжный, желтый от хладеющего зноя,
И выше, выше, с ветром споря,
Чернеет посох маяка.
Ночные чайки. Блажь. Истома.
В твоих ладонях - теплота.
Мы никому здесь не знакомы.
Круги на фонарях, и улица пуста.
Солено-смелые, крылатые, как слезы
Мерцают, тая, капли на щеках,
И ты почти что засыпаешь на руках,
И в волосах чернеет бархат розы.
Мерцает матово бистро,
У входа мы стоим, целуясь,
И девочка, закрыв глаза, шустро,
Проходит в холл гостиницы, волнуясь.
Ты говоришь: "Как странно. Ты и я ...
Совсем недавно ..." Ночь молчит огнями,
И платье - словно белая струя,
И набережной звук под нашими ногами.
Григорий ТИСЕЦКИЙ
КАРТА
За столом сидит молодой человек, но волосы его седы, а лицо как будто
иссохло. В его руках колода карт, которую он быстро тасует, так быстро, что
карты выпадают из колоды. При этом бледные руки подёргиваются, а губы
вымученно улыбаются.
Человек собирает выпавшие карты в колоду и снова тасует её.
Затем протягивает колоду девушке, сидящей напротив, чтобы та вытащила карту.
Девушка в замешательстве, и, в конце концов, отказывается сделать это.
Седой явно расстроен. Девушка, видя это, поднимается и выходит за дверь.
Вскоре она возвращается, держа за руку удивленного человека. Девушка
подводит его к стулу. Человек садится.
Парень с колодой протягивает её гостю. Гость раздумывает: брать ли карту.
Решается: вытаскивает карту. Хочет показать её, но хозяин отрицательно
качает головой, выхватывает карту из руки гостя, засовывает в колоду.
Перемешивает карты. Раскладывает их на столе. Что-то считает про себя, потом
указывает пальцем на карту с изображением скелета с косой. Гость аплодирует.
Но картёжник испуган. Он вновь собирает карты, перемешивает. Сверху на угол
стола опускается стакан с водой. Хозяин внимательно наблюдает. Но стакан не
удерживается на столе, падает на пол и разбивается.
Вновь гость вытаскивает карту из колоды. На этот раз он тайком взглядывает
на неё. Та же карта. Моргает. Отдаёт её хозяину.
На столе разложены карты. На лице хозяина "красуется" маска серого цвета. Он
указывает пальцем на карту.
Гость кивает головой. Сверху опускается стакан с водой. Гость берёт его и
подносит ко рту.
Из всех прорезов маски вытекают маленькие струйки мутной воды. Девушка
платком пытается остановить воду, но ничего не выходит...
Седой, уже без маски, опускает карты в стакан с водой. Из стакана выливается
жидкость...
ПОЕЗД
Ч стоит примерно посередине вагона, взявшись за металлический поручень.
Поезд подъезжает к очередной станции, начинает тормозить. Ноги Ч отрываются
от пола. Ч напрягается, чтобы вернуть ноги на место. Ему это с трудом
удаётся. Женщина, сидящая перед Ч, удивленно смотрит на него. Остальные
пассажиры, сидящие и стоящие, окидывают Ч суровым взглядом. Ч отпускает
поручень. Его поднимает в воздух. Ч не сопротивляется. Потолок вагона
превращается в небо, в которое уносится Ч. Летя, он поднимает голову,
любуется небом. Над его головой пролетает самолёт. Ч закрывает уши руками.
Самолёт снижается. Ч, прижав ладони к ушам, смотрит вниз: самолёт сбрасывает
бомбы на город. Бомбы разрываются, создавая разноцветный фейерверк. Ч вновь
поднимает голову: небо теперь представляется зеркалом, отражающим всё,
происходящее внизу (на земле). Ч подлетает к зеркалу, упирается в него
головой. Подымает руки и касается зеркальной поверхности, отчего на зеркале
образуется трещина порядочных размеров. Трещина увеличивается. Отражение
взрывов и огня превращается в отражение планеты. Множество трещин сплетаются
в узлы, разнообразные узоры. Вскоре отражение и вовсе перестаёт быть
различимым. Ч отводит руки от поверхности - и зеркало разрывается на тысячи
кусочков. Кусочки разлетаются в разные стороны. Как солнечные вспышки и
лучи. Ч рассматривает свои руки перед этой картиной осколочного солнца. На
руках появляются царапины и порезы.
Яркая вспышка разрывает пространство...
Ч снова внутри вагона. Молодая женщина, сидящая перед Ч, на его глазах
превращается в дряхлую старуху. Но Ч никак не реагирует на превращение.
Старуха, кряхтя, поднимается, опираясь на появившуюся в руке палку.
Показывает жестом, что уступает место Ч. Тот отказывается сесть, но старуха
продолжает настаивать. В конце концов, она грозно замахивается палкой. Люди,
находящиеся в вагоне, озверевшие, толпой набрасываются на Ч. Несколько
секунд они избивают его, во всю глотку орут что-то неразборчивое. Потом,
побитого и уставшего, силой усаживают на уступленное место. Ч закрывает
глаза - картинка исчезает, фон становится чёрным. Через шесть секунд
картинка появляется - Ч открывает глаза. Несмело оглядывается: вокруг него,
прижавшись, друг к другу, сидят раненые солдаты. У кого-то из них перевязана
голова, у кого-то рука, у кого-то её и вовсе нет. Солдаты корчат
страдальческие гримасы, будто бы просят жалости и помощи. Ч становится не по
себе от их взглядов - к горлу подступает рвота. Выражение его лица делается
ещё более страдальческим. Ч опрокидывается на пол, шарит руками по гладкой
поверхности. В полу открывается люк. Ч замечает это и не долго думая,
пролазит в люк.
По пыльной, с треснувшим асфальтом, дороге медленно едет старый фургон.
Автомобиль въезжает на горку, как вдруг задние дверцы открываются - и из
машины вываливается Ч. Кубарем катится с горки. В то время как Ч катится
вниз, в гору с трудом поднимаются солдаты, несущие на своих плечах "пустой"
крест. Из руки одного из солдат выпадает стеклянный стакан. Стакан катится
сонаправленно с Ч. Перед Ч появляется зеркало, но стакан ударяется о него -
зеркало разлетается на кусочки...
Ч пушинкой опускается на землю. Садится в позу лотоса. Где-то в небесах
живёт огромных размеров осколочное солнце. Ч внимательно разглядывает руки,
которые покрыты плотной плёнкой пыли.
Александр КОЛЕСНИК
* * *
Возьмите богом забытый город
Вдали от моря, в глухой степи,
Где летом зной, а зимою холод,
И незаметно проходят дни.
Покуда сердце не поостыло,
Мечтает каждый сбежать навек
От улиц этих, где все постыло,
Где летом солнце, зимою снег
К тому же, быстро проходит время,
А там, гляди, и настанет смерть, -
Не оттого ли я, ждать не смея,
Морскую гавань ввожу в сюжет,
Где реет парус на синей глади,
Сверкает солнце и жизнь тиха,
И я тону в твоих рыжих прядях,
И соль вкусна на твоих губах...
Вольны и бешены ливней пляски
По ветхим крышам и площадям...
Подруга, спой мне, что не напрасны
Мои надежды, и - аз воздам.
Максим БОРОДИН
УЩИПНИ МОЕ СЕРДЦЕ
Летящие кулёчки
Иду по земле.
Вдруг тень по земле,
как будто летит
птица.
Смотрю
ветер несет
какой-то кулек,
прозрачный кулек,
золотистый кулек.
Наверно, кто-то
нес в нем апельсины
(прекрасен кулек, если в нем апельсины),
съел все апельсины
и бросил кулек
под ноги,
а он
вдохнул полной грудью
и вдаль полетел,
далеко полетел.
Но тут
я подумал
о сути земной
и чуткий кулек
увязался
за мной.
Бессонница
"Барбовалу"
Я сплю иногда
на краю.
Иногда
я сплю у стены
и смотрю
сквозь ресницы
на линии серых обоев.
Не спится.
Наверное,
надо подумать о сне,
чтоб он
появился на серой стене
и дал
мне заснуть.
Я смотрю сквозь ресницы.
Не спится,
не спится,
не спится,
не спится.
Мне завтра вставать
ровно в пять,
а у сна
все та же стена,
все та же стена,
все та же стена,
все та же стена,
все та же стена,
все та же стена.
Вода в калошах
Опять попал под дождь.
С утра
светило солнце,
а потом
вдруг хлынуло как из ведра
и мне
пришлось идти, пришлось бежать.
Вот так,
в одних калошах,
без зонта,
плаща,
и люди удивлялись мне.
Идет
в одних калошах
странный человек.
О, если б знали вы, куда иду я
в одних калошах,
промолчали б вы
и сами потянулись бы за мною.
Дождь ерунда,
страшнее всех дождей
отсутствие
на улицах вождей.
* * *
Лежу на спине удивительно прямо.
Вдыхаю
холодный, растительный воздух.
Я только что умер.
Я только что понял,
что все происходит,
что все происходит...
и это уже ничего не решает
и это уже ничего не решает.
Я глупо вдыхаю
и глупо вдыхаю.
Я только что знал
что-то очень большое
большое
большое
большое
большое
как шорох в траве,
пробегающий мимо
в траве
пробегающий.
Я выдыхаю.
Я только что стал
удивительно тонко
в себе
удивительно тонко в себе
и все поменялось
и все поменялось
и все поменялось
и все поменялось
вдыхаю
вдыхаю
вдыхаю
вдыхаю
Лежу на спине
на спине
удивленно
мне тайны открыты
лежу на спине я
лежу на спине я
все так
и бывает
хватает
хватает
хватает
хватает
воздух.
* * *
Я ее
замечаю в себе,
когда раздеваюсь, готовясь ко сну,
аккуратно складываю вещи на край,
думаю о Камю,
говорю сам с собой.
И, помолившись
"Отче наш,
иже еси на небеси,
да святится имя твое..." -
я опрокидываюсь в нее.
* * *
Я мельком
видел пса,
лежащего у края
дороги.
Он дышал
потеряно.
ГАИ
лепило протокол
водителю трамвая
и мятому такси,
стоящему вдали.
Здесь споры ни к чему.
Бумаге доверяя,
свидетели правы -
в виновности его...
Я мельком видел пса,
лежащего у края
и больше ничего
и больше ничего.
* * *
У меня отрезан волос
чуть длиннее,
чем обычно.
Я теперь похож на остров
зацепившийся за край
континента.
Жду погоды,
расползаясь по подушке
голосами:
"Где ты?
Где ты?"
голосами:
"Кто ты?
Кто ты?".
Я большой и сильный остров
где-то около Аляски.
Я пустынная обитель
серых льдов и голосов,
зацепившихся за скалы.
Переждем с тобою лето
и опять уйдем на лыжах
к берегам материка.
Наменяем
старых спичек,
наменяем
старых книжек,
наменяем
старых дисков
и опять уйдем к себе,
чтобы париться все лето
на безлунном талом бреге,
чтобы быть
другу к другу ближе
в этой
долбанной стране.
Игорь ГУСАРОВ
* * *
Запад оправлен в латунь,
Лунная дремлет камея,
Скоро наденет июнь
Маску Янтарного змея,
Скоро, придя на поклон
К мертвенно-белым колоссам,
Между ростральных колонн
Утро повиснет вопросом,
Крыши согреет в горсти
День в одеянии львином,
Силясь хвосты расплести
Адмиралтейским дельфинам,
Вечер держа наплаву,
Летним в угоду причудам
Ливень наполнит Неву
Сплавом свинца с изумрудом,
Мысли не чая связать,
Будет легко и влюбленно
Белая ночь вырезать
Твой силуэт из картона.
ИЕЗЕКИИЛЬ
Слава Господа впереди,
Шлет сияние эмпирей,
Я стою один посреди
Четырех крылатых зверей.
Время гневу и дележу,
Время гибели, время слез,
Я один постигаю жуть,
Четырех стоглазых колес.
Многоцветных светил дожди -
Горней ярости первоцвет,
Я стою один посреди
Посылаемых миру бед.
Вздулись вены на божьем лбу -
Бег времен не направить вспять,
Я не в силах смирить судьбу,
Я едва лишь в силах стоять.
Я не в силах тебя сберечь,
Мой мятежный дом, от Того,
Кто вослед обнажает меч,
И от севера свет Его.
Брызжет небо в глаза слюной,
Грозный голос зовет: "Приди!",
Слева холод, а справа - зной,
Я стою один посреди...
ИНФАНТИЛЬНОЕ ОПЬЯНЕНИЕ
На коньяк бы четвертую звездочку,
Чтоб не гадкий такой перегар,
Разгрызи виноградную косточку,
Не выплевывай на тротуар.
Вот ведь все-таки глупо заранее
Ставить крест на непрожитом дне,
Не напейся мы в этой компании,
Ты, глядишь, не досталась бы мне.
Отчего эта чертова улица
Все во двор норовит заманить,
Ишь, как такса с терьером целуются -
Так и хочется передразнить.
Нет, смотри, что затеяли бестии!
То-то счастья у них, сволочей.
Представляешь, - любовь в перекрестии
Самых ярких фонарных лучей.
Здесь ступенька, - дай руку и спрыгивай.
Между прочим, побьюсь об заклад,
Твой супруг, как он мне ни подмигивай,
Нас зарезать от ревности рад.
Поздравляю, - шикарное платьице:
Все, что мыслится - видно насквозь.
Ах ты кисонька, ах ты развратница,
Как оно тебе впору пришлось.
Без зазрения я предпочту его
Лучшим блюдам в весеннем меню.
Брось курить, что за радость от курева?
Да еще если фильтром к огню...
Сфинкс гранитный весь обхохочется, -
До того ты забавно пьяна.
А признайся, ведь хочется, хочется...
Бог с тобой, ну какого вина?
* * *
Теплится ветер, листву теребя
Редкой гребенкою,
Снова приходиться вспомнить тебя -
Нежную, тонкую,
В стекла таращатся лики богинь,
Блики на золоте,
Право, с чего бы такая теплынь
В северном городе?
Мысли вповалку, мечты набекрень,
Флегмы брожение.
Это ли с каждым случается в день
Преображения?
Сколько же можно в душе измерять
Степень овечьего?
Сколько же можно себе повторять:
"Нечего! Нечего!"
Ветер целует деревьев тела
Зеленофлагие,
Снова в забвенье мосты развела
Летняя магия.
Надежда АГАФОНОВА
* * *
Уходи. Убирайся. Проваливай!
Не торгуйся с моею плотью...
Я профессию феи на снайпера
Сменила вчера - ты против?..
Какая теперь мне разница:
Вместо палочки - взмах винтовкой.
Обернутся финалом праздника
Две пули - хищные совки
Под небом тихим и звездным.
Любить бы, да стал мишенью...
Взведенный курок помолится
О ловком и точном движеньи...
Так беги, убирайся, проваливай!
Твоего не простить мне пророчества.
На углу, чую, нервно оглянешься.
Снарядом - взгляд - в переносицу:
Бес попутал охоту с дуэлью -
Мы торгуемся плотью - оба...
Мы целуемся с медленной смертью,
Давшей осечку у гроба...
* * *
Была Алисой, падала в нору.
Очнулась - одалиской, к твоему
Двору приставленной.
(Сэр Кролик, Вы - предатель!..)
Ведь был обещан только лишь спектакль,
Аттракцион. А ты - пощечину мне - пленом.
Я не успела, не сумела... (Не хотела?) -
Покинуть тонущий твой кукольный корабль...
АРИФМЕТИКА
Триста шестьдесят пять
Поделить на двоих -
Без остатка...
Задача для первоклашки...
А я с двумя высшими -
Двоечница...
Триста - ещё куда ни шло,
А шестьдесят пять -
В горнице
Многоэтажки
По капле -
Сцеживаю...
Календарь выжимая,
Точно персик - на сок...
В висок -
Адреналиновый
Шок...
Глотаю звонки, как таблетки...
Рутиной
Дроблю секунды...
Ты -
ГДЕ-ТО...
За девять десятых...
За тридевять клятых
Минных полей ...
(Минных - от слова "минута"?)
В трёхзначных путах
Мелькают лица -
Слепки с десятков и единиц...
Падает ниц
Перед нолём
Весна...
Болеет песком -
В часах
В стране,
Где тебя уже нет...
След
На столе от чашечки кофе
Вычитает двадцать четыре...
ЧасА, дня, градуса?..
В квартире
От шелеста стрелок
Так шумно...
Так трудно
Ждать...
Почему
Не воздвигают памятников
Тем,
Кто умеет
Дышать -
В цифрах-буднях?...
Алексей ТОРХОВ
МУЗА
Ты мне отдавалась тайком,
от маститых украдкой...
Шептала:
"плиз... литл... ком...".
Измазавшись в сладкую грязь
шоколадки,
вплетала
шепота вязь:
"Мой сладкий..."...
Словно в память вшивала
заплатки
о днях,
не запрещавших ночи
грешного мая...
В потных ладонях сжимая
точки-уколы
от закумаренных роз,
целовала словами:
"Я-я... майн Гросс...".
Я голый,
надев лишь тебя на голое тело,
на вселенском показе мод
"За славянский базар ответишь - 2002", -
отвечал...
выдавливая слова
из языка, как из тюбика...
И бесновалась публика.
И замирала публика.
Замерзала,
не в силах выйти из зала,
сверкая глазами-льдинками,
взгляд смазывала слезинками,
чтобы смотрелось чище...
Слов тыщи
бились нервными жилками,
рваным пульсом стиха,
и город стихал
над отзвучавших слов могилками...
А ты - входила в Моё
Естество
или положение.
Ты долго могла лежать без движения,
переплетя со мной свои ноги,
с видом Дотроги.
Я писал тебе строки -
ты подставляла губы
для Искусственного взДыхания
"Вдох-выдох-новение".
До потери подсознания.
И сводило зубы
от поцелуев...
Балуя и балуя
в лабиринтах-рифмах,
в рифах
играла со мною в прятки.
Увлекала вдаль...
Как жаль!
Остались только заплатки
на памяти.
Бальзамом из музык.
Мольбою -
вернись и спаси!
Где ты сейчас витаешь,
моя незабвенная?
Улётная.
Внутривенная.
Публичная девушка Муза.
Жаль, имени не спросил...
ЛИТЛЫШКА
Литлышка...
Пальчиков твоих спички
хрупкие, ломкие.
Нежные слишком.
Перелистывают Меня странички.
Вспыхивают нервным теплом.
Покой мой комкают.
Лепят с меня что-то новое
по образу и бесподобию
без передышки...
Литлышка...
В дремучих ресницах
металась грусть.
Пусть
как птица
вспорхнёт напролом и прочь...
Когда ты похожа на ночь -
я лишаюсь сна...
Говорят - в город вошла Весна?
На белом коне,
с распущенными волосами...
Вы видели сами?
Не верю.
Об этом не проскрипели двери.
С этим - не ко мне...
Хочешь - иди к весне.
А у меня сейчас - враль
по имени Фе...
Вот его роспись в графе...
Вот иней его дыхания
на ладони.
Вот свежие заклинания.
А где-то в морозных узорах тонет
Девчонка...
Маленькая, как мышка...
Литлышка...
Твоё имя - татуировка на языке.
Взгляд - наклеен на голое тело.
Когда ты со мною купаешься в Реке
Времени -
мне ни до чего нет дела.
Нет ни рода, ни племени.
И моя Душа
моему же изменяет Телу -
летает.
Засматривается на Твоё...
Поёт,
глупышка...
Литлышка...
Для молчания - много тем,
но наше с тобой молчанье
лишь передышка
перед тем,
как НЕ СКАЗАТЬ самое главное.
И без того любя...
Плавное
разВитие жизни
(когда снимаешь виток за витком),
натыкается на Тебя,
сминающую Собой
в ком
покой,
как простыни...
И на цыпочках выскальзывают за дверь
смущённые ночи и дни.
Лишь каждое утро
врывается,
словно вспышка...
Литлышка...
Крохотной звездинкой
из плачущих глазищ неба
падаешь в гущу моих желаний.
Сладко тающей льдинкой.
Как небыль...
ЧАЙНАЯ ПАУЗА ПЕРЕД БЛЮЗОМ
прости...
вытекает медленный газ...
из нее...
из интимной блЮзости...
щёлочек-глаз...
липко-раненный блюююююзззз...
шепчет: я вас люблююююссссс...
душный берег и - you - юля...
спелой ягодой нота "ля"...
марианская впадина блюдечка...
в ваших руках...
жесты как удочка...
я клюнул...
подвешен на чайной паузе...
зажат как в тисках...
между вашим пальцем и клавишей...
может я мешаю начать?...
или я мешаю вам чай?...
блюз никак не начнется и в этом...
(что подставишь - ГОДУ?..
иль - ПЕЧАЛЬ?)...
жаль...
я думал иначе...
а блюз всё никак не нАчать...
наливается.
плачет...
МЕМУАРИНКА
Когда я на почте служил ящикОм -
С входящими письмами был я знаком...
Тайны чужие хранил инертно.
И поконвертно
гладил тела их белые...
Но секретность моей работы -
ЧТО ТЫ?! -
не позволяла мне знать,
что я делаю...
Тимофей СТРОГАНОВ
* * *
Змеи блаженства клубились в крови заката,
Изумрудная пыль искрилась в воздухе
Загляни в мои глаза
И ты увидишь боль
летнего дождя
и страх моего отца.
Поцелуй меня,
Я готова на все,
Но я всегда одна,
Я боюсь.
Я боюсь смерти и нищеты,
Я боюсь любви.
Я люблю когда ты смотришь на меня.
У тебя странный взгляд.
Ольга ЛИТВИН
ПРЯМАЯ ПЛАЦКАРТА
Весна застыла на перроне в ожидании поезда. Небольшие группки людей пускают
губами облачка пара, а над их головами в черном невысоком небе стынут
фонарные огни. Старый тепловоз, вылетев из ночи, со стоном проскочил мимо и,
поддергивая вагончатое тело состава, затих. Из колоколец на столбах, минуя
воспаленные гайморовы полости, поплыл женский голос. Народ засуетился,
завертелись озабоченные лица, спины, голоса, окна, окна... Тускло
освещенные, теплые внутренности вагона глотают свежий легкий воздух с одежды
новых пассажиров.
Стукнуло, качнуло, дернуло. Через каких-нибудь четверть часа в тесном
полумраке купе высокая седая дама, зажав между колен розовощекого внука,
доставала его из шубейки. Ребенок извивался и кряхтел, пытаясь вырваться. Из
угла, укрытый тенью от верхней полки, улыбался щуплый дедок в клетчатом
пиджаке. Провожавшие уходящий поезд фонари по очереди до дна наливали в купе
свет, и тогда становилось видно, что борозды от голубых глаз старика
ручейками сбегают куда-то за волосатые мочки ушей. Мальчишка зачарованно
раскрыл рот, морщинистая шея деда навела детскую мысль на черепах, которых
он видел сегодня возле Центрального рынка. Руки в смешных перчатках с голыми
красными кончиками пальцев поворачивали черепашек в картонной коробке. Он
хотел остановиться, посмотреть - настоящие ли. Но у бабули была очень
тяжелая сумка, она коротко сказала: "Идем". Он все оглядывался. А потом уже
и совсем не стало видно.
- А ну, девка, дай помогу, - сосед вынырнул на свет и подхватил багаж из рук
раздевшей ребенка женщины, - Аль не мужик я, а? - дед запрыгал в проходе,
подбрасывал над головами тяжелую дорожную сумку.
- Ать ее... Ать ее... Пошла, пошла. Вот так.
Наконец, угомонился, задрав матрас, присел на самый краешек полки и хлопнул
себя по коленям. Но тут же, подчиняясь реактивному движению какой-то новой
мысли, выскочил из купе.
Вагон колыбельно покачивало. Над белыми шторками в окна из полей немо
смотрела ночь. Ребенок на нижней полке крутил пухлыми ручками фигуры в
воздухе и что-то шептал. "Спи уже, горечко мое", - устало вздохнула женщина.
За минувший холодный день ей много пришлось пережить. Дети удумали
разводиться. Разве ж их молодых поймешь? Квартира хорошая, работают оба,
мальчонка вон какой. Что делают? И слушать ее не захотели. Сын еще пытался
ее успокоить, а невестка только и сказала холодно: "Мы уже все решили,
говорить больше не о чем". А разве ж она обидела ее когда? Ну, что ж, раз не
о чем говорить... Только и внука она им не позволит мучить, рвать детское
сердце надвое. Пусть разбираются. Ничего, сына одна на ноги поставила, и на
внука сил хватит. А может, и опомнятся еще? Холод держался крючочками за
кожу, хотелось сжаться в комок в тепле под одеялом, пошевелить пальцами ног
и тихо заплакать.
И уж было совсем купе погрузилось в сон, как дверное зеркало уехало за
висевшее на вешалке пальто. Старик, пропустив вперед струю горького
табачного духа и плитку шоколада в вытянутой руке, вошел сам.
- Иэх! Как говориться - держи, внучек, шоколадку, кушай на здоровье, - и,
предвидя протест, добавил, - это от чистого сердца.
- А ты со мной, девка, выпьешь? Винца красненького? Из хрусталика? - он
достал из кармана небольшой хрустальный стаканчик, подцепил желтым ногтем
невидимую соринку со дна.
- Нет? Ну ладно, вот тут тихонечко сам, причащусь, так сказать. Событие у
меня большое впереди. Так я за это, за радость-то.
Дед, прищурившись, посмотрел бутылку на просвет, - чисто рубин, - резко
крутанул емкость рукой, отчего вино закрутилось в бутылке кривоватым
вьюнком, и тихонько крякнув, приложился прямо к горлышку. Сделав несколько
больших глотков, выстрелил воздух носом и шепеляво заговорил:
- В молодости-то я, девка, был ого-го! Красивый статный, повидал всякого.
Пил, однако, шибко. Профессия редкая у меня - наладчик. Шахта, почитай,
стоит, если на работу не выйду. Здесь поломалось, там расшаталось. Руки-то у
меня золотые, да и соображение свое насчет техники имею. Вот, скажем,
вагонетка, немудрящее дело, а я ж чувствую ее, как существо какое живое.
Техника, она ж что скотина, ласку, да внимание любит. Другой подходит к ней,
как к бездушной железяке да и понять ничего не может. А я ж к ней с
разговором, да обхождением. Мужики посмеивались, однако, начальство ценило.
Запью, бывало, увольняют за прогулы. Неделю, другую дома сижу, жду.
Приходют, зовут всякий раз: "Иди, - мол, - Макарыч, выручай...", - поморгал
мечтательно глазками, вздохнул, вытер губы:
-А женщины сами за мной ходили. Ходют, ходют... Словом, отбоя от них не
было. Дрались даже из-за меня. А че ? Я и сейчас хоть куда. Бабка моя вон
ревнует. В санаторию провожала: "Ты, дед, уж там смотри, без шалостей". Это,
чтобы я болезнев каких ей еще не привез. Она-то у меня вот где, -
воображаемая горемычная старушка извивалась и робко попискивала в зажатом
мужнином кулаке, - чтоб мне слово поперек сказать - так это не сметь! Я вот
что тебе скажу, девка: ежели мужик стоящий, он завсегда верх одержит, дедок
приосанился, оглядел лежавшую женщину и, выйдя в коридор, заспешил в конец
вагона.
Оставшись один в холодном тамбуре, он стоял какое-то время с незажженной
папиросой, широко расставив ноги. Взгляд уперся в темноту за стеклом, где
хороводом разворачивалась цепь далеких огоньков, да на переднем плане
отражалась залысина с тусклым бликом тамбурной лампочки. И тихо качал
головой женский образ. Столько лет уж прошло, а вот же не отпускает,
присуха. Неожиданно сдавит душу тоской, заноет, застонет. Вышел у него
когда-то роман, недолгий, да так закрутило-завертело, что носило его
шальным, любовным вихрем по улицам - ноги земли не касались. Да город у них
такой - считай одно название, что город, а так - поселок. Быстро разнеслась
весть, что Макарыч с Надюхой полюбовничают. Как-то на праздник выпили с
тестем, вышли в коридор покурить, а тесть и говорит: "Я бабьих домыслов не
слушаю, а только дочку мою обижать будешь, я тебе башку сверну". И не то,
чтобы Макарыч испугался, а только все одно к одному: там, где Надежда -
страсть-любовь, да бытовая неустроенность, а с Веркой сын и дочка
подрастают, дом немаленький - Веркино наследство, одних ковров - хрусталя
целое состояние, отлучат его от всего, голым выгонят. Надька-то приезжая,
квартиру снимает у чужих. Думал о ней, а глаза щипало, да под ребрами сладко
взрывалась пустота. Хоть и тянуло его к Надежде так, что руки дрожали, а
стал избегать он внебрачных встреч, делал вид, что не замечает ее.
Однажды проплакав долгий одинокий вечер, Надежда собрала чемодан и уехала к
родной тетке на Дальний Восток. Сначала Макарыч думал, что это она себе
отпуск устроила и через пару недель вернется. Пожалел, что эдак-то обошелся
с ней, ну и решил, что страсти утихнут, и все пойдет по-прежнему. Но неделя
за неделей проходили, а Надежда больше не вернулась.
После этой истории жена его приобрела незыблемую власть над ним. А он,
мучимый чувством вины, уступал. Только иногда, на чужой свадьбе или еще
каком массовом празднике, перебрав лишнего, он пускался в пляс с застывшими
глазами и улыбкой. И пока он отстукивал каблуками в такт музыке, душа его
кричала: "А -а - а -а-а и Э -э -эх!" Он так хотел уехать к любимой, но
наутро понимал, что он нужен этому сложному и немаленькому уже организму -
своей семье, что жизнь уже состоялась, и вообще - поздно рыпаться.
И не осталось никакой малейшей перспективы увидеть еще хоть раз Надежду, да
и жива ли она, кто знает, лет-то сколько прошло. А тут бабка через собес
выхлопотала ему путевку льготную, сложила стопочкой две пенсии, да прибавила
еще несколько купюр из сбережений: "Кормежка тебе бесплатная будет, билеты
туда-обратно есть, а этих тебе хватит с головой. Ехай, скрипеть мне меньше
будешь". И он решил, что не может, не имеет права в своей единственной жизни
упустить этот случай. Ведь отдал он ее почти всю, почти до самого остатка
своей семье и работе. И хоть вот этот самый малый остаточек привезет он
своей единственной женщине, о которой помнит и тоскует столько лет. Привезет
и бросит к ее ногам с "миллионом алых роз", как в красивой песне было спето.
И скажет ей: "Прости меня, Надежда, ведь сам себя я уже наказал, потому, как
был несчастен и глубоко в душе одинок без тебя".
И вот, глядя в ночное, огнями бегущее поле, достал из кармана дед бутылку
дрожащей рукой, выпил в несколько больших глотков всю до самого опустевшего
донышка, сел на корточки и заплакал.
И все, должно быть, давно уснули. Во всяком случае, было уже очень поздно,
когда старик неуверенно присел на полку к спящей женщине и жалобным,
булькающим шепотом запросился:
- Бабка, подсади меня на полку... На верхнюю полку... Бабка, слышишь?
Александр МОЦАР
1
Белый как Андрей,
Как Велимир - без края и конца,
Без рая, как Валерий.
Вернётся.
Пусть даже Сфинкс в Египте улыбнётся
Я верю -
Время даст обратный ход.
Вернётся к нам
И больше не уйдёт.
2
Каждый камень мечтает стать Венерой Милосской,
А те, что поменьше, спят и видят пращу Давида,
А совсем маленькие (skrupulus), мешают философам
Сочинять диалоги и эвмениды.
3
Время - единственное всеядное животное,
очень опасный хищник.
4
Время играет нами будто
ребёнок кольтом.
Лепит из быта усталость. - Время
плохой скульптор,
Мудрость в ущерб форме
Нам предлагает старость.
5
Закрыла глаза.
Причесала ресницами небо,
С птицами
И первым снегом.
Снится ей:
Птицами ноль пообедал
И растянулся в зевоте.
Снится ей:
Ноль стал медным
Памятником лишней ноте.
6
В длину - ноль
И в ширину тоже ноль. - Он
Вину вином поливает,
Как кактусы на подоконнике. - Он
Спит в полголоса,
В бокал с вином окунувши волосы.
Снится ему: Она
По улице, заезженной, как старая пластинка, идёт. А
У улицы расстегнута ширинка,
У улицы улыбка идиота.
7
Открыла глаза.
Причесала ресницами небо.
8
1 ночью включили свет
всё пришло в движение 2 мысли
проснувшегося мечутся как 3 тараканы
разбегаются прячутся
в грязные щели 4 человечьего мозга не
хватит чтобы вместить ужас
мыши трепещущей будто 5 сердце
оцепенело 6 свет заслонив рукой
9
Белый, как Андрей,
Как Велимир - без края и конца,
Без рая, как Валерий.
Из недосказанности рифмы и поверий,
Из снов.
Вернется к нам -
Пророчеством основы
времени
В зрачок он зачехлит мгновение,
Подарит смысл лишней ноте
Завязнувшей в гармонии,
Как муха в мёде.
Примечания:
Skrupulus - камешек попавший в сандалию.
В место того чтобы размышлять о причинах неудобства,
Вытряхни skrupulus и размышляй о чём-нибудь великом.
Так говорили древние философы.
См. слово скрупулезность.
Диалоги - сочинение Платона.
Эвмениды - сочинение Эсхила.
Юрий КРАВЧЕНКО
* * *
в волнах где нет ни одной похожей
плывет девчонка не спеша кролем
плывет ровно несмотря на пену
и вот на спину переворачивается
и скользит по инерции
и скользит взор
рыбка
она рыбка
только
не рыбаков
* * *
угол перетекает в угол
гранью оборачивается грань
неотделима и замкнута
ломаная по краям
бесчисленным количеством прямых
обтянуты ребра каркаса
диагонально стянуты
внутри вершины оснасткой
взаимообусловлены все величины
вытекая одна из одной
и никакой первопричины
все однозначно
* * *
исподволь припухнув
на ступеньку выше
пьедесталом правильным
взметается ввысь
покатившись медленно
и неумолимо
рушатся остатки
позади трамплина
переполнен радостью
как воздушный шар
тихо опускается
к нам сюда обратно
* * *
траектория пройдя сквозь три точки
выйдет на следующий виток
и причем вполне возможно
вернется при всем при том
покружив по далеким пространствам
описав контур кудрей
принесет из своих странствий
характерный обертон колебаний
* * *
всё в порядке всё очень мило
не зная плохих слов говоришь как
диктор
в красивых вещах которые тебе в
самый раз
двигаешься будто везде показ
и нет никаких проблем
батарейки сели
за ночь зарядятся
ЧАЙ
задымленные дыхательные пути
влажное холодное матовое
мгновение назад ты был ещё жив
и тут на тебе
как мёртвому припарки
"глупо давать дыхание каменьям"
не чувствовать жар
"он только что был здесь"
ночью камни некоторые светятся едва
и прозрачна трава
можно руки засунуть вглубь земли
но ничего оттуда не вынешь
надышаться воздухом до дыр
хочется кашлять, но больно
становятся мягкими и эластичными
корни ладони зёрна
воздухом надышаться, в котором
видимо-невидимо машин
людей птиц и зёрен
с деревьями и листьями
что режут зубчатыми краями
мои глаза и испускают свет
проникнуть собой заслоняя
но ночью всё станет прозрачнее
чёрные чёткие контуры ясно
разделят окружающее пространство
их хочется гладить руками
занозиться, не опасаясь
горечь осадок прищур глаз
лёгкий вдыхаемый газ
горечь сжал зубы, глотнул
но ещё не напился
четвёртое июля двухтысячного года
* * *
двор моей бабушки
настолько близок к станции
что отправляющиеся составы
грохочут из одного конца в другой
но мегафонные перебранки
транспортные рации
нечленораздельно
звучат трубой
во дворе все плоды
покрыты налётом
дизелей
и шпал смолы
но не видны
за забором
и листьями ветвей
провода и вышки
и просыпаясь
под тенью яблонь
вечером
в гамаке
я улыбаюсь
принимая
за странный сон
вышеизложенное
Александр РАЗУМНЫЙ
* * *
Слова. Невечные слова,
В которых чувств едва-едва.
"Отметим", "кстати" или "впрочем".
Гнусней работы в мире нет:
В чужой судьбе искать сюжет
И жизнь подтачивать под очерк.
Иметь отменное чутье
На мертвечину. На нее...
И получая все задаром,
Корпеть под лживою звездой,
Виною чьей-то и бедой
Кормиться, точно шмель нектаром.
Не каждое перо искрит.
Я безголов, как Майн-Рид.
Пишу, того не понимая,
Что слово только тень. Не свет.
Полоска в небе. Санный след,
А может, рана ножевая.
Хоть каждый знает, что нельзя
Жить, по поверхности скользя.
Или парить, подобно пару.
Но нету дна и глубины,
Как нет прощенья и вины,
Ведь мир - иллюзия пиара.
И пусть огромен год, как дог.
Я не жалею сил и ног.
Пишу-живу. Пишу все чаще...
О том, что дан ему приказ,
О том, что плотник дуба даст
И пианист сыграет в ящик.
Питать семью, писать статьи,
Сбывая строчки за рубли -
Не мало это и не много...
Пустое семя. Мертвый плод.
А жизнь еще свое возьмет
В щемящей строчке некролога.
Александр ПОНОМАРЕНКО
* * *
Хлебысь, хлебысь, хлебысь
Хлебыстали клятые лилии,
А речка-дура-красавица
Под щетиной седющего чавкала.
И, поперхнувшись, злющая
Крыльями-рыхлыми-алыми
Закрывала глаза от небес.
Но люди ладонями хлопали,
И капли блестели насилием....
Смотри - не зря!
* * *
Каждый
По своему каждый
Читал
И стих...
* * *
Моя любовь - это пепел:
Опустится сон
И крыльями все поднимет...
* * *
утром
позолоченными
пальцами
сцепившись с сигаретой
словно с
палочкой
ты барабанишь
кашляя грудью с
каплями пота на голубом над
губьи; слова
горя
перед губами шипят
ты берешь карандаш в
горячую руку
прожигаешь пару минут
проживаешь парою
ни одной
нельзя потерять строки
нельзя потерять жизни
* * *
ни
точку
тонкую
нащупал
смотрю
другой
бежит
дугой
мысли
по тросу
в руке
с карандашом
* * *
мы шли целый
день дожди как
след
бежали
* * *
от фамилии
к фамилии
сухие
чернильницы
отпечатки тушь
еще
теплые
в середине
с пухом
или
на
дне
с пухом
нет
с перышком
от рифмы
к рифме
все
белей
нельзя
прожить
поэзию
без
жизни
* * *
мы
я
вились
венерической болезнью
заражены
венерической
болезнью
с каждой
сек. с.
каждой
минутой
все меньше
и меньше
все
больше и больше
в каждой
с.
умирают в каждой
суммируют
рождаются
буквой
каждой
пишут
* * *
я
считаю
себя
собою
интереснейшим
я
человеком
с невероятной
глубиною
в метр девяносто с
чем-то
я
с
читаю
себя
увожу
лечу
на крыльях
по уши
человеком
