ОТ РЕДАКЦИИ

Анна СМОЛЯКОВА «Достали», стихи
Андрей ПОЛЯКОВ «Моя муза», стихи
Варел ЛОЗОВОЙ «Пораженный», стихи
Олег КАРПИНЕЦ «Півболю», вірші
Максим БОРОДИН «Дождь», стихи
Юлія ШТАЛТОВНА «Відчуття води», вірші
Кирило ВАСЬКОВ «Дзенська елегія», проза
Дарина ВАЖИНСЬКА «Шоколад», вірші
Тетяна ГОНЧЕНКО «Впізнала», вірші
Олександра МКРТЧАН «Дурнопьян», стихи
Владимир ЧЕПКИЙ «Театр в сумасшедшем доме», проза
Стас КУЗЬМИН «Рассолом», стихи
Влад КЛЕН «Спасительная брешь», стихи
Максим КАБИР «Что-то случится», стихи
Марія СЕМАШИНА «Цукорниця», вірші
Александр МУХАРЕВ «Обормот», стихи
Светлана ШЕВЧУК «Что спрятано», проза
Павел ГОЛЬДИН «Шарик укусил», стихи


Сборщики: Максим БОРОДИН, Александр МУХАРЕВ,
Дмитрий ЧАШИН
e-mail: maxim_borodin@rambler.ru
mucharev76@mail.ru

Максим Бородин, Александр Мухарев,
Анна Смолякова, Олег Карпинец, Юлія Шталтовна,
Стас Кузьмин, Кирило Васьков, Дарина Важинська,
Тетяна Донченко
ДНЕПРОПЕТРОВСК

Андрей Поляков, Павел Гольдин, Марія Семашина
СИМФЕРОПОЛЬ

Александра Мкртчан, Владимир Чепкий, Светлана Шевчук
ХАРЬКОВ

Варел Лозовой
КИЕВ

Влад Клён
ЗАПОРОЖЬЕ

Максим Кабир
КРИВОЙ РОГ


 

Анна СМОЛЯКОВА

* * *

Я вчера родилась,
И нашла тебя снова ни с чем,
У разбитых корыт
Всех тобой озадаченных баб...
Закусив удила,
Ты таскал свою смерть на плече,
И плевал, что горит,
И, воняя, дымится судьба.
Я вчера родилась
И мне мир не оставил причин,
Ходовых ярлыков,
Только старые крылья в золе,
Я снимала, смеясь,
С тела липкие взгляды мужчин,
Я врала, что легко,
Обойдусь без тебя на земле.
И мои вечера
Стали тем, чем всегда быть могли,
Без далеких планет
И без полной тобой пустоты...
Родилась я вчера,
И уже не нашла здесь любви...
Появившись на свет,
Я кричала...чуть громче,
чем ты.

С НЕБА НА ЗЕМЛЮ

С неба на землю рухнул
Взрослый придурковатый,
Долго дымил на кухне,
Кашляя виновато.

Что-то мне плел пустое,
Вроде: "Не знал, где падать..."
Место мое простое
Тянет магнитом падаль.

С неба на землю - мудро,
Просто, как все на свете!
В мире гуляло утро,
И просыпались дети...

СТАЛА

Все бабы...Да ну? Вы знали!!!
Душевно неутомимы.
Под вечер дышу едва ли,
А думаю о любимом...

Ты дай ему, Боже, ласки,
Ты дай ему, Боже, света,
Он, вроде как, принц из сказки
С какой-то другой планеты.

Такие у нас не ходят,
Про них только в книжках брешут...
Таких королевы холят,
И "холку" с "лелейкой" чешут.

А я... тренирую почерк,
Да ну их, творенья эти!
Устала, любимый, очень,
На том и на этом свете...

Тревожно. Не слышит, глухо.
Паршивая это повесть...
Ты дай ему, Боже...в ухо!!!
А лучше - билет на поезд.

ДОСТАЛИ

Небо давит с утра на плечи мне,
Что-то капает с подоконника...
Вы достали меня до печени,
Дорогие мои поклонники!

"Состояния" ваши, мамочки,
С их "участием" и аптеками,
И вы сами мне все - до лампочки,
Что вкрутить в моем доме некому.

Пусть другие за вами, важными,
Будут сопли пускать до пояса...
Ветер спину щекочет влажную,
И лохматит густые волосы,

Я останусь за вашей сценою,
Невозможная, настоящая,
Вы достали меня, бесценные.
И останетесь проходящими...

* * *

Начни меня любить сейчас уже,
Когда еще не вместе и не тесно.
Люби за... оттопыренность ушей,
За нос и хвост с харизмою, известно!
Побрейся, выспись. Встань, проветри дом,
В котором не задержишься надолго,
Быстрее догоняй, что мы вдвоем,
Очисти и поставь меня на полку,
С которой обязательно свалюсь
И вдребезги. Друзья напишут сверху:
"Умела быть собой, любила блюз,
И внутривенно подавляла перхоть".
И прилетит мой призрак на балкон,
Какой-нибудь пичугой или молью,
К тому, кто принимает целиком...
Не "ЗА", а вопреки всему, с любовью.

И НА ТОМ И НА ЭТОМ СВЕТЕ

Сбились в кучу дела и факты,
А ведь это так просто - встретить...
"Здесь все снежит, любимый, как ты?
Я - на том и на этом свете."

Незаметно забилась в угол
И как лампа, перегорела:
"Здесь неделю со светом туго,
Так бы чаще тебя смотрела..."

А назавтра уже казалось
Все надуманно-несерьезным,
По-хозяйски вошла усталость
И "менять" уже было поздно.

Безразлично ей стало дальше,
Время давит, болит и метит...
"Как же много, любимый, фальши
И на том и на этом свете".

Он ей что-то писал навстречу,
Но давили дела и факты.
Они знали друг друга вечность...
"Здесь все снежит, любимый,
как ты?!!"

ПЛЮШЕВОМУ МЕДВЕДЮ

Немы от ужаса, сколько же это
Знаем друг-друга и видимся даже...
Ноги таскают по белому свету
Две головы непутевые наши.
Может мы в день скомороха зачатые,
Близким обуза и веселы слишком...
Жалко, что не о чем вместе молчать нам,
Мой толстопузый и плюшевый мишка.

ПОДРУЖЕНЬКАМ

"Мой милый - супергерой,
Ведь это же МОЙ милый,
И тонус стоит горой
Его сексуальной силы.

Он в чем-то конечно чмо,
Но, в целом, конечно, мачо...
Да мало ли, в общем, что
Понятие это значит!

Люблю его всей душой
И телом..." И ей неважно,
Что где-то нехорошо
Ему и темно и страшно,

Что тонус его лежит
И снова бумажник тощий,
И то, что и он сбежит
Туда, где немного проще...

* * *

Смешная, беззубая старая фея,
Нам пару часов отдала для свиданья,
Которых мы сами найти не сумели,
И даже на эти пришли с опозданьем.
Зачем-то нам в руки вложила по сердцу
И замерли, словно на медленной мине...
Нам много за двадцать, и некуда деться,
Дареная пара нас скоро покинет.
Голодные псы у знакомых подъездов,
В кармане ключи от квартиры незрячих...
Беззубая фея давно к нам не ездит,
И сами друг другу мы снимся иначе.

ВЛЮБЛЕННЫЙ ХУДОЖНИК

Проснулся, курю в постели,
Кто рядом не знаю, трется...
Мне снилось, ТЫ близко к телу,
И где тебя носит, солнце?!
Работа добавит плеши,
Вокруг зубоскалят маски
Я снова мазком небрежным,
В портрете мешаю краски.
Я вечность тебя не вижу,
Я стал на полгода старше...
Зарплату пропью в Париже,
Повешусь на Патриарших

* * *

Безголовая я, безголовая,
Ну нигде голова не значится...
Прилепила б другую, новую,
Только задница заартачится.
Безголовая и безмозглая,
Со вчерашнего вроде бы вечера.
Этой ночью сырой, промозглою
Мне на грудь положить тебе нечего.
С головой я была бы разведчицей,
Или может быть, переводчицей...
Чаще жопа у нас ответчица,
Так как думать, увы, не хочется.

 

Андрей ПОЛЯКОВ

Моя Муза -

Адски божественна
Ангел мой
Ангелочек
Ангельcки пpекpаcна
Ангельская

А ещё моя Муза -

Баловница
Баpхатная
Баpхатистая
Беcподобная
Безyмно хоpоша
Бездонные глаза
Беленочек
Белочка
Бельчонок
Беpезка
Беpезонька
Бескоpыстная
Благоyханная
Блестящая
Богиня
Бpиллиантовая

А ещё моя Муза -

Ведьмочка
Великолепная
Веpблюжонок
Весенняя
Ветpенная
Веточка
Влюбленная
Возбyжденная
Воздyшная
Возлюбленная
Волнительная
Волшебная
Восклицательная
Восхитительная
Впечатлительная

А ещё моя Муза -

Гpациозная
Галочка
Галчонок
Голyбyшка
Голyба
Голyбка
Голyбочек
Головокpyжительная

А ещё моя Муза -

Диковинка
Дpагоценная
Девочка
Девчончик
Девчоныш
Девчонышек
Добpая
Довеpчивая
Долгожданная
Доpогая
Дьяволица
Дyшевная
Дyшистая

А ещё моя Муза -

Единственная
Естественная

А ещё моя Муза -

Желанная
Жемчyжина
Жемчyжная
Жизнеpадостная
Жизнь моя

А ещё моя Муза -

Забавница
Завлекающая
Зазывная
Заинька
Заманчивая
Зайчонок
Зайчишка
Застенчивая
Заюшка
Звеpyлечка
Звеpyлька
Звеpyшенька
Звеpyшечка
Звеpyшка
Звеpyшка
Звеpек
Звеpенок
Звеpеночек
Звездyленок
Звездyленька
Звездyлечка
Звезда
Звездочка
Зовyщая
Золотая
Золотко
Зоpенька
Зоpька

А ещё моя Муза -

Игpyленок
Игpyленочек
Игpyлечка
Игpyлька
Игpyша
Игpyшечка
Игpивая
Изyмительная
Изюминка
Изменчивая
Изящная
Интpигyющая
Искpенняя

А ещё моя Муза -

Каpапyз
Капелька
Кисyлечка
Кисyля
Киса
Киска
Кисюленочек
Коpолева
Козочка
Конфетка
Котеночек
Котик
Коша
Кошечка
Кpасивая
Кpохотная
Кpошка
Кpоша
Кpошечка
Кpохотyлька

А ещё моя Муза -

Лаcтyнья
Ластена
Ланочка
Ланька
Лапyленок
Лапyлечка
Лапyшка
Лапка
Лапонька
Лапочка
Лапyсеныш
Ласковая
Ласточка
Лашатка
Легкая
Лепесток
Липка
Липонька
Липочка
Лизyлечка
Лизyнька
Лизонька
Лисyлечка
Лисyлька
Лисенок
Лисеночек
Лиска
Лисонька
Листик
Лyчшая
Лyчик
Лyчистая
Лyчезаpная
Любезная
Любyшка
Любyшка
Любимая
Любимка
Любимочка
Любовь моя
Лютик

А ещё моя Муза -

Малек
Маленькая
Малышка
Малышоночек
Малюска
Малютка
Манящая
Маpтышонок
Мечта
Милашка
Милая
Миленка
Миленькая
Миловзоpа
Мотылек
Мyдpая
Мyзыкальная
Мypзик
Мypочка
Мypка
Мypеночка
Мышонок
Мышоночек

А ещё моя Муза -

Hевообpазимая
Hежная
Hенаглядная
Hенасытная
Hеотpазимая
Hеповтоpимая
Hосик

А ещё моя Муза -

Обвоpожительная
Облачко мое пyшистое
Обожаемая
Обольстительная
Обpазованная
Общительная
Оживленная
Озеpа глаз твоих
Озоpная
Олененочек
Олешка
Ослепительная
Отзывчивая
Отpада
Очаpовyлечка
Очаpовyнчик
Очаpовyша
Очаpовашка
Ошеломляющая

А ещё моя Муза -

Паpящая
Поэтическая
Пленительная
Пленяющая
Пpелестница
Пpелесть
Пpельстительная
Пpоказница
Пpевосходная
Пpекpасная
Пpивлекательная
Птичка
Птица
Пташка
Птаха
Пyшистая
Пyшок
Пьянящая

А ещё моя Муза -

Радость дyши моей
Радость взоpy
Редкая
Резвyнья
Родимая
Роднyленька
Родная
Родненькая
Розyленька
Розовая
Розочка
Роса
Росинка
Роскошная
Романтичная
Рыбенок
Рыбка
Рыбонька
Рыбочка
Рыжyлька
Рыжик
Рысенок
Рысеночек
Рыська
Рысюленок
Рысюльчик
Рyсалка
Рyсалочка

А ещё моя Муза -

Самочка
Свежая
Свет дyши моей
Светлая
Светлячок
Сексyальная
Сеpдцy pана
Сеpдечко
Сеpдце мое
Сеpдечная
Сияние
Симпатичная
Симпомпомчик
Сказочная
Славная
Сладенькая
Сладкая
Сладость
Сладостная
Смелая
Смешинка
Смешyлька
Смешнyля
Смиpная
Снегypочка
Снежyлька
Снежинка
Снежка
Снежоночек
Сногшибательная
Солнышко
Сочная
Стpастная
Стебелек
Стpойная
Счастье мое
Счастьинка

А ещё моя Муза -

Таинcтвенная
Талантливая
Теплая
Тепленькая
Теpпящая
Тигpyленька
Тигpyльчик
Тигpyля
Тигpyша
Тигpа
Тигpенок
Тихая
Тpепетная
Тpостинка
Тpогательная
Тpyдолюбивая

А ещё моя Муза -

Увлекательная
Удивительная
Улыбающаяся
Умелая
Умная
Умничка
Умненькая
Упоительная
Утонченная

А ещё моя Муза -

Фантастическая
Феноменальная
Фееpическая
Фея

А ещё моя Муза -

Хеpyвимчик
Хоpошая
Хpyпкая

А ещё моя Муза -

Цаpица
Цаpственная
Цветyлечка
Цветик
Цветок
Цветочек
Цыпленочек
Цыпонька

А ещё моя Муза -

Чистая
Чyвственная
Чyдyшко
Чаpyющая
Чаpовница
Чаpовнюша
Чаpодейка
Чеpтенок
Чyвствительная
Чyдесная

А ещё моя Муза -

Шалyнишка
Шалyнья
Шептyнья
Шокиpyющая
Шyтливая
Щедpая

А ещё моя Муза -

Экзотическая
Элегантная
Эpотичная

А ещё моя Муза -

Юмоpенок
Юмоpная

А ещё моя Муза -

Яpкая
Ясная
Ягодка


Вот она какая
Муза молодая

 

Варел ЛОЗОВОЙ

* * *

Гуси-гуси,
бомжи, нелегалы,
разнесите на крыльях
пернатый свой грипп.
И, когда снова к Ромулу
ринут ордой
озверевшие галлы,
вы издайте призывно
предсмертный,
рождественский хрип.

Духи-духи,
поводыри, нелегалы,
бурлаки, вурдалаки,
полтергейсты-рвачи
и врачи-упыри,
полетайте найдите
в каленых песках Сенегала
оттиск павшего в пашню
Икара с лицом
Экзюпери.

Люди-люди,
бебиситеры, нелегалы,
проститутки, кинднейперы,
гувернеры, ночные портье,
долу взгляд оторвав,
залюбуйтесь коринфским
витком астрагала,
что шипы посвятил
абсолютной вещей
красоте,
что шипы посвятил
абсолютной вещей
пустоте.

УЛЬТИМАТУМ

запретить иприт
трехгранный штык
и ядерный гриб
запретить иврит карбид
и чартер на крит и в магриб

спид запретить
желебоны гашиш
секендхенды кондомы
крыс котов и кишмиш

запретить размножение
кукарачи и пыль
в мавзолеях глазение
и сожженный ковыль

запретить выделения
золотой фонд валют
вонь табакокурения
сигареты верблюд

запретить нострадамуса
стадионы и войны
пенье гаудеамуса
отлов мойвы

турагенства и джинсы
гольф тантрический бартер
сетевые сношения
топокарты и хартии

каратэ и пожарных
пицу с пивом мартини
испражняться на паперть
лапать скинию

запретить собирание
стеклотары и допинг
катеров расписание
принцип доплера водку

добивание нефти
бодибилдинг и шейпинг
оскорбление чести
и эрозию шейки

параплана парение
голубой цвет штиблет
фейерверк в день дарения
между да интернет

запретить нашу эру
и небесное царство
с ними книги просперо
и словарик хазарский

* * *

Подряд полгода парки
длят октябрь.
Бомбят каштаны
в октаэдрах след.
Холодные бока в боа
беременных росой туманов
толкут спектральный винегрет.

Но снег грядет,
приходит в грёзах,
слоном ломится в сонреал.
Мороза просит
штрихпунктиром морзе
и под аврал подводит
по уборке персонал.

Подряд полгода мойры
длят октябрь.
Ноябрь, декабрь, январь
сошел с лица,
пускает почки, мочит хляби.
Снег выпал только в январе,
на третий день с конца.

И снег пришел,
кошачьей лапой
фекалий мерзлый
в круг замёл,
сошел халатом эскулапа
и спектром радужным зацвёл.

Прошил алмазными резцами
усталой тверди ДСП,
меч звонкий трасс иссек шлицами,
ослабив промилле в ропе.

И снег пришел -
в сквозном проеме
извечно не задернутых гардин.
Без виз вписался на балконе,
провез на всех халявный кокаин.

Засеял нивы манной кашей,
без корки сдобой запрудил
и чернь усталой стылой пашни
белилом цинковым залил.

Заплел косицы старым девам,
уткнул сосульками в карниз.
Сошел на нет.
Наверно, надоело
Ньютона чтить и без конца
ломиться вниз.

И снег поднялся шумною ватагой,
уже не снег, а анти-снег,
все силы бросив в контратаку,
и прет без удержу наверх.

Его там, видно, ангел встретит
и в сопло трубное всосет,
попутно вкупе воскрешая трупы
чем человечество спасет.

* * *

Пляжный торт из песка
и взволнованных листьев
стоит есть всей стопой
то галопом то рысью

Пролетая орловцем
или ахалтекинцем
Кокапепсиголовым
мескалиновым принцем

Пляжный корж из песка
и окурков усталых
от стопы в ромб носка
тянет прану суставом

Внутрь всосет и пойдет
гематомы разводом
чешуею сверкнув
прячась в томные воды

Пляжный пудинг с золой
с нервным выбросом в гравий
онемевшей волной
яви прави и нави

Осью гнутой абсцисс
ветром рвущим штанины
метет осыпи вниз
впившись корнем в суглинок

Пляжный вздутый омлет
с рыжей коркой заката
прячет ржавый стилет
в моста клепаных латах

Он лежит там тишком
затаившись до времени
пока встанет рассвет
брызнуть вызревшим
семенем

* * *

Заключенный в зону
абсолютных абстракций
освобожденный
от выяснения истин
среди очерненных
дождем акаций
пулей выстрел

Пораженный
падаю на колени
вдвое согнутым
нотным листом
не успевая
в просвет сирени
черкнуть диеза
двуперстным крестом
Заключенный в зону
абсолютных абстракций
солнца закатанного
помидором
с глазом подбитым
со скошенной бровью
но аккуратным пробором
на языке
Чтоб в зеницу
острой синицей
впорхнул Балатон
и его гладью
поезд продлился
и поглотился мостом

 

Олег КАРПИНЕЦ

* * *

Пекуча гармонія твого тіла
Зринає щоразу солодким видивом.
У просторі, створеному невміло,
Нас наїбали із правом вибору.

Ми мужні, це правда. Криваві півмісяці.
Ми – наче діти, скручені стегнами,
Лиш вектори в наших молитвах зміщено,
А стегна м’які, пахучі і впевнені.

Я думав, ти зникнеш, мовчанням знищений:
Брами відкрито, а кров мародерствує.
Жестикулюєш психозом вищості –
Ненатурально і якось дешево.

Музика каменю. Світла пляма
На білизні ворушких простирадел.
Ми потребуємо зміни ставлення
До нетривкого душевного ладу.

Ми вийдемо з себе, схопивши за руку
Власні тіла у нитках нікотину,
Ти скажеш: гармонію знов порушено
І озирнешся на те, що покинув.

Радісні ігри. Короткі речення.
Стигле уміння дорослого пана.
Збільшено відстань. Предмети – зменшено.
Бредемо туди, де ілюзії тануть.

* * *

Кров ночі. Брунатна плоть.
Вірші по ринвах розвішано.
І крик відкриває рота,
Щоб ми врешті стали іншими.

Це усмішка духу. Це тиф,
Щоб вимерли наші армії,
Щоб жили за цим алгоритмом –
Із чашею для подаяння.

Сюжет неймовірно простий,
Якась любов нестандартна.
Такої ніхто не простить
І не повторить мантрою.

Ми зникнемо. В цій траві
Не знайдуть уже нікого –
Ні мертвих, ані живих,
Ні тих, хто живе інкогніто.

У тиші промоклих снів,
Де нас по губах розмазано,
Закінчать нудний політ
Ці двоє, що вічно падають.

Для нас буде рай – не рай,
І молодість буде іншою.
Святий Преподобний Каїн
Вже має проекта Рішення.

Пройти іще дві комісії,
І попіл розвіять – без шуму.
Тим більше, майно описане:
Півболю і трохи сумнівів.

* * *

Я знаю, у твоїй крові порушено циркуляцію думок.
Натовпи, цілі стада спогадів
Оточують синій острівець байдужості
Витоптують на нім траву спокою
Корчать гримаси
Показують язика

Пам’ять
Найболючіше явище
Із відомих мені

Потім можна взяти
Якийсь прилад
Прецизійно точний
Піднести його до грудей
І
Крізь ребра й судини
альвеоли і шари живих тканин
він розпізнає грудочку збитого ґрунту
що була колись острівцем спокою

але ми живемо у позитивному спектрі
тому знаємо
що ультразвук
чи, може, інфрапромінь
чи навіть рентген
наштовхнеться іще й на згустки-потовщення,
і, недовго думаючи,
покаже, що вони –
ніякий не рак, а
просто спогади, затоптані своїми ж побратимами
у м’яку пилюку твоєї рівноваги
у пориві пристрасті до деструкції.
Тільки через це світ тоншає,
коли ти плачеш.

* * *

Під музику мандрів пишуться добрі вірші
Подих і голос, подорож, вечір і ніч.
Дорогу наче гуцульським орнаментом вишито;
Дорога засмоктує. Ти видихаєш панічно.

Ніби засмучений, ніби удвоє складений,
Вітром розірваний, збитий неначе з ніг.
Хмари котилися, розривались і падали,
Повітря тремтіло. Ти задихався ним.

Поза сюжетом, за проминанням у дійсності,
На роздоріжжі, де кожна дорога – храм,
Ти затинаєшся, не врахувавши кількості
Власних облич. Ти залишаєшся сам.

* * *

Заплющуєш очі. Попереду -
                  лука трави нежатої,
У руці - серп.

Дитина біжить попереду
          із крилами, грубо обтятими,
А за спиною - смерть.

Думаєш, видивом зляканий,
                а чи іти навпростець?
Вітер лякає брязкотом,
Мова зникає пафосно, -
                як ієрогліф стертий.

Квіти кругом розкидано -
              Білі, аж погляд відвів.
З неба летить із криками,
Шумно летить, мов скинута, 
                 Зграя твоїх птахів.

 

Максим БОРОДИН

* * *

Как только зацветают абрикосы,
сразу же начинает холодать.
Я давно это заметил.
Ночью – заморозки,
днём – холодный ветер
и только
глазастые подъезды
держат высокую ноту
беспристрастного отношения к жизни.
Им
нравится хлопать железной дверью
с кодовыми замками
за спиной озябших прохожих
и
их
убегающими вперёд мыслями.
Весна
только начинает читать наши поступки
и
белый цвет танцующего абрикоса
не единственное
светлое
облако
твоего будущего.

* * *

Тающие ледники Тибета.
Цунами на Соломоновых островах.
Наводнение в Праге.
Вода в бассейне.
Чай.
Кофе.
Всё это части одного целого
и
не мне,
смотрящему в окно на ещё маленькие,
но уже тёплые
бутоны персикового цвета,
судить
о человеке по его поступкам.
Человек на 80% состоит из воды
и
это закон природы.
Человек
на 20% состоит из души
и
это на всю оставшуюся жизнь.

* * *

Вчера опять,
как 10 лет назад,
набрав полные карманы облаков
и пыльных витрин,
я пытался одолеть свою гору.
Разбежавшись до самого главпочтамта,
как будто это могло
придать мне дополнительное ускорение,
я медленно
взялся собирать сантиметры пути
в огромную жестяную коробку
своего настроения.
Навстречу шли белые медведи
и жёлтые носороги,
уверенные и безмятежные,
тёплые и большие.
Они смотрели мне в глаза
и
исчезали за моей спиной,
простужено звеня на всех корявых стыках этих рельс.
Только на самом верху
я
выдохнул с облегчением
и
маленькой долей человеческой иронии.
Как будто нельзя было весь этот путь
проделать
на трамвае.

* * *

Дождь.
Дождь.
Дождь.
Дождь.
И сразу солнце.
Лёгкое, как ошибка
в школьном задании.
Я помню
запах мокрых зонтов,
сидящих на первых партах
и
вкус
её губ,
шевелящихся, как вязь иноземного алфавита.
Мы догадывались
обо всем без слов –
по одному только дрожанию пальцев
и
белым горошинкам
на платье учительницы английского языка.
И сразу дождь.

 

Юлія ШТАЛТОВНА

порівнюючи мене з минулим
перфектно розумієш розбіжність
між станом і часом
вперто дивишся в небо
запрошуєш до майбутнього,
яке приходить без затримання
видих – я вже тут
зараз те
що було до мене стає більше
ніж мертвим


пусти мої пальці
рахувати латаття латане
затягнути шнурівку шрамів
заховати слова в овальне
витинати на стегнах танці

рахувати волосся сиве
запірнути в пір‘їну навскіс
на краю дрімоти мовчати
чатувати на твій такт
міліметри тебе вбирати


системно невиспана прошу зізнання
чи правда що знову закинеш всі справи
чи будуть матраци синіти до рання
чи будуть підлоги сріблитись від сяйва
чи буде мелодія флейтою ткана

у тому ж куточку уздовж батареї
чи буду сонливо шукати хмаринки
чи будеш питатись навіщо лілеї
заповнюють простір як літа скоринки


прокидаєшся лазурним ранком
знову тремтиш
отже було пекло
поламаними зморшками
намальовано

навіть якщо на одній подушці
плачу бо не знаю чи
прокинешся поруч зі мною
бо спав без мене
обнімаючи

почуй весняних ранкових пташок
вікно відчинене навстіж
фіранки випиває вітер
навпіл менше болітиме
відчиниш?

стоїш понад кроком
дивлюсь сонцю в вічі
життя обернеться
повз наше дихання

відчуй мою спрагу
крізь струм порожнечі
вода переллється
із неба у відчай

прозорість – не даність
життя не назавжди
жадання можливо
діждеться фіналу

лише за півкроку
вечірнє страждання
в північному напрямі
стогін вокзалу


відчуття води
її доторків
тендітно
спочатку щиколоток
потім литок, колін, стегон
занурююсь по шию
вистрибую, поринаю
нікого навкруги
лише вода і я
жодних думок
повз мене пропливають
маленькі зграйки рибок
піді мною ідеальні ромбики піску
строкаті черепашки
торкаюся дна –
і нагору
прибираю волосся з обличчя
радію сонечку
лягаю на спину
розкидаю руки
й вбираю ритми води
стаю такою ж невагомою,
як й паличка очерету
що дрейфує повз мене
маленькі пір‘ясті хмаринки
ніби застигли
на віддзеркаленні моря
я роздивляюся
дивних носорогів з крилами
прадавні ліси
старовинні замки
з драконами білого кольору
вітрила, напнуті на корабель-місто
песика з смішним хвостиком


відчувати вогонь
та ви ж пробували
ще в дитинстві
проводили долонею повз палаючу свічку
скільки? мить? а довше?
чи намагалися черпати енергію пам‘яті з вогню?
запалюєте свічечку в темному приміщенні
уявляєте свої пальці ніжними водоростями
які щоразу інакше згинаються від потоку течії
чи напинаєте руку, ніби повітряну кулю
і вловлюєте коливання вогню
його природу, ритми
сутність і призначення
підсвідомим кодом згадуєте
первісні емоції
зігрітися, перевірити жар, зварити куліш
щоб цієї зими дітки вижили
навесні радісно бігали луками
наближаєш долоню до вогню
обпікає, тримаєш руку
випробовуєш свої рефлекси
ще гарячіше, пече
тримай, бо ти сильна
ти знов пам‘ятаєш відчуття
палять відьму на кострищі
навіженого знавця сутності природи
рим, бібліотеки олександрії
язичницьких ідолів, незчисленні церкви
різко прибираєш руку
повітря різко остуджує долоню –
шугати через ватру за руку з хлопцем на купала
котити палаюче солом‘яне опудало на масляну
складаєш руки докупи навкруги вогню –
принести їжу чоловікові, який працює в кузні
пильнувати маяк, щоб кохані дістались додому
лампадку в краснім куті, молитись
вночі, на воскресіння
вогонь - це ніби єднання з історією людських чуттів


роблю висновки, нащо?
все є таким
як має бути
живу текстами
думаю переважно
дієсловами
хоч трапляється
іменниками
відчуваю все
на відстані руки і серця
рахую близьких людей
кількістю щирого
тих, хто далеко
трьома водами

перевіряти
уяву на витривалість
коханих на рішучість
квіти на святість
купувати
вазочки, квиточки
квіточки, книжечки…
обнімати
подушки, подружки
палити
листя, листи…

кохатись
як, де, коли, навіщо
раптом, обов‘язково
весело, розпусно
ніжно, тривало, агресивно
з провини, залюбки
залякано, уявно
з легкістю, цнотливо


не кохатись
довго, часто, ніколи
завжди, ніде, навіщо
немає причин, немає глузду
агресивно, обов‘язково


не любити
прислівники
за здатність їх приєднуватись
до протилежностей, означати різне
тим самим, за кількість та надмір якості

любити
грейпфрути, українське, дніпро, тишу
подорожі, сніг, lюк, воду, осінь
малярчук-прохаська, море
кольорову капусту, дощ
книжки, проліски
київ, бруківку
церкви
листя
львів
небо
тебе
продовжувати?
 

Кирило ВАСЬКОВ

ДЗЕНСЬКА ЕЛЕГІЯ №4.
За Франца Кафку

Порозмовляємо про українське артбароко. Що кажете?
Ось тут, на кухні Вашій.
Сядемо тихенько. Лиш дрібки зметемо. Одна уже встромилась мені в лікоть… Ну ж, отже еее українське …
А що то ворушиться там в буфеті? То миша?! Як це?! Дивно. Миша на шостий поверх забралася. Яка нахаба відчайдушна. Певно їй теж цікаво послухати про українське арт+бароко.
Отож …(ґаздиня перебиває плин думок і каже щось про дині)… так-так, дуже цікаво. Дині і бароко. Бароко українське… (хтось галасує). Йой, так, звичайно. Я почекаю. Так, вкладайте спати Вашу Олю, Ірино Костівно, та нумо до розмови. Бо це питання високої серйозності …так-так, я почекаю (павуза) … усе гаразд?
Бачу, що Ви прийшли. Та поки Вас не було, я тут роздумував про тих людей, які не мають ні «а далі що?!», ні «тепер», ані «колись». Їхня діяльність – кружляти понавколу думки чи образу, не в змозі зачепити нервокоріння. В правиці - перо,
або пензель.
Як цуценята. Що кістку не знайдуть, бо хтось відбив тим цуценятам нюх. Ось так вони кружляють та скиглять. І втіленням оцих кружлянь стають хвилеподібні візерунки, приємні оку. Вони… (чути звизги, стогін, плач), так-так, я почекаю (знов павуза)…
А що там?! Всі вже спати вклались? Ну добре ж. Та поки Ви родину присипляли, я тут роздумував про пародійність нашого мистецтва, котре щосили пнеться в єврокола. Продати себе. Себе підкласти вельмишановному панству під ноги… щоб лагідно було їм крокувати. Пародіюють з серйозним виглядом очей усе, що вже існує. Отож, зростає нашарування певне, яке… (дзвонить телефон) так-так, я почекаю (знов павуза)…
Так-так, звичайно, розумію. Але чому дружина ректора так пізно телефонує?! Так-так, ЯКАСЬ ВАЖЛИВА СПРАВА. Бо як інакше. Отож, чудобий ворщ. Бароковий. Смачний і негарячий (чути хляпання губ). Домашня страва. Так, добавку буду, якщо горілки вип’ю чарку… (знов павуза; прицмокування вуст).
… Отже, існує колесо історії, й на ньому хтось понавішував дзвіночки
різного калібру. А інший хтось це коло повертає, й коли дзвіночок певної епохи чіпляється за планку сьогодення, він дзвонить. Так, дзвонить по комусь із нас. А ми … я… я зараз, я повернуся миттю, почекайте. Природа, бачте, дзвонить, тобто, кличе… в убікацію…
Ну, я знову з Вами, Ірино Костівно. Так, обійшлося добре. Бачте, штани сухі, хоч світло там байдужим було до моїх запитів нагальних. Там ворог пошарудів – ледь струмом не забило, але то дроб’язг. Хтось заважає весь час нашій розмові про українське арт+бароко. Тож, бережіться, пані. Така розмова є небезпечною для Вашого життя. Я, коли йшов до вАС, угледів пацюків. Такі нахаби, маю Вам сказати, що ледь-ледь не кидаються на груди, з ненавистю. Можливо, кіборги. Таке тепер буває. Життя не має цінності, тим більше українське.
… Так-от, я щось розповідав про людей без долі. Про тих, які не хочуть знати, що буде далі. Що?! … Казав. Тобто, про цуценят, яким хтось вимкнув нюх. І ось вони, тоскуючи за вкраденим в них Раєм, за тим ланцюгом, що уколисує колиску нормальної дорослої дитини, все ж намагаються цей ланцюг, цей зв'язок - нанюхати. Відчути. Тобто відчути зв'язок всього з усім. І звідси візерунки думок і ліній, наплямування барв. Ці безкінечні артефакти, з року на рік, з епохи на епоху, на смерть зачеплені естетством і шляхетством, спотворюють нам…
… тобто, я хотів сказати, «створюють» - створюють шляхетну українську субкультуру, яка окрилює і надихає, наприклад, вельмишановного професора Репаненка -гучноголосо пишатися безцінними скарбами, які тисячолітній український нАрід надійно ховав у скринях протягом свого зростання, а тепер явив усьому світові.
Я, до речі, мав честь бачити цього Репаненка в їдальні головного корпусу. Поважний пан. Які кучугури волосся, які розкішні вуса, який костюм! Шкода, що він так негарно на цей костюм пролив гарячу каву.
Але,,, завдяки цій гостросюжетній пригоді я довідався, що професор Репаненко дійсно є постать світового рівня. О! протягом однієї з половиною хвилини він прочитав всім присутнім блискучу лекцію великого спільнослов’янського значення; він пригадав і російську Богородицю, і язичницькі затабуйовані закляття, ще й гомо-еротичний фольклор різних народів світу долучив. Так, усі були вмить ошелешені й пригнічені його ерудизмом. Авжеж, з філософсько-історичної точки зору, такі викрути сьогодення тільки розкривають історичну глибочінь особистості справжнього сучасного науковця. До речі, я бачив Репаненка знову. Він виступав на телебаченні. У тому ж самому костюмі. Жодної плями не було. Клянусь Вам.
… Та це не до уваги зараз. Знаєте, сучасність така неоднорідна: тут пацюки, там – розрекламовані напівбоги у дорогих костюмах, але десь, в бункерній норі сидить герр Пацюк у Дорогому Костюмі і смикає за линви, і все кружляє й ворушиться – усе живує весело, і котиться в майбутнє, а той Пацюк шепоче їм вслід: «Далі буде-ехехехехе!» І знов спалахують Різдвяні феєрверки, і знов подовжені ліцензії всім тим організаціям, які зобов’язались забезпечувати нормалізовану коловерть усього цивільства, а той Пацюк з платиновими зубами лишень схиляє волохате вухо до різноголосого шуму людей і назирає, щоби і сміх, і спів, і стогін були у певній послідовності й пропорції.
Йому треба бути уважним, дуже уважним, бо колесо метаморфоз привзяло такі оберти, що будь-яка поламка або зупинка може зірвати весь хід історії і вбити до смерті мільйони невинних людей. І знаєте, чого Пацюк той більш за все боїться?! Кристалізації думок; бо ці кристали, спочатку як піщинки, а далі вже – як камінці алмазів - загрожують потрапити в лещата й своєю смертю героїчною призупинити нормальне протікання азартного атракціону містера Доларіса, головного розпорядника в Пацюка. Цей містер Доларіс (такий пройдисвіт!) переконав свого патрона, що його азартна гра «Економікс» - найдостойніше зайняття для всіх людей планети. Гра для дорослих та дітей. Мета гри: «Набрати якомога більше зелених папірців». Умова гри: «Задля мети будь-який засіб бачиться достойним». Все вельми просто… Та це не до уваги зараз. Кристалізація думок. Вона буває при зосередженні усієї нервової системи на принципі свойого існування.
Власне, правильна зосередженість на правильних принципах і є запорукою правильного щастя. Ви відчуваєте, Ірино Костівно, як важко зосередитись на правильному щасті, коли граєш в «Економікс»?! Отож-бо. Але, якщо Ви зосередитесь не на «Економікс» і виб’єтеся з гри, якщо Ви відсторонитеся на певний час й подивитеся чужим оком на гру цю, то Ви побачите дивинне живо-зелене мереживо, яке сформовано безкінечними потоками зелених папірців. Вони течуть по всій землі. Маленькими річками й ріками, водоспадами і водограями; впадають у озера і моря. Зринають ввись і громадяться в хмари, щоб несподівано пролитися на чиюсь дурну й щасливу голову. І шурхіт, шурхіт, шурхіт, шурхіт… Скрізь, по всій землі, шурхочуть зелені артерії. Це – шурхіт пристрасті прадавньої, якою Адам був заразився в Едемському Саду, і нам її послідовно передав. Зміючиться Земля, і стогін виринає з нетрів…
Отож, ми розмовляємо про українське арт+бароко. Мені розповідали вчора про відомого українського поета-пісняра Михайла Квазимодченка. Так уявляєте, він пише свої вірші … спермою по простирадлу. Потім висушує проти вогню, і проступає текст. Нетлінні записи. Такий оригінал, цей Квазимодченко, і зовсім не бугай. І звідки у нього стільки палива на цю священну справу?! Йому б музей відкрити, своїх рукописів; ото б була навала туристів. Добре заробляв би цей дядько… Та не кажіть мені, що це – дівич-сніги!!! Бо, знаєте, дівич-сніги – це їнь, а рукописи Квазимодченка – янь. Це – полум’я натхненної фантазії, доробок Майстра, українське арт+бароко. Це – своєрідне українське ноу-хау. Ви, певно, знаєте цігунське вчення про три скарби: цзін – густа енергія (зокрема, сперма), шляхом роботи витончується і перетворюється в ці, тонку енергію, хоча й матеріальну, а далі, через подальше пестування ці, перетворюється в суто духовну енергію шень, - і тоді людина набуває надлюдських якостей, стає божеством. Так от, цей Квазимодченко, здається, відкрив спосіб перестрибнути через проміжну фазу – його цзін одразу стає шень, тече по бавовняних сувоях і застигає в дорогоцінних думках про наше сьогодення. Що й казати, він – Майстер слова й справи…
Ми розмовляємо про українське арт+бароко. Ось барокова замальовка. Ви бачили котів узимку, які сидять на рурах водогінних. Громадками. Певна польова взаємодія між ними, хоч коти – істоти самостійні, і жмухаються тільки в статево-родових питаннях. Сидять разом і, водночас, кожен сам по собі. Так от, якщо вірити екзистенціалістам, людина геть оточена абсурдом, і тільки взаємодія з іншою людиною врятовує її від самогубства. Хоч лаються він та вона без міри, але взаємодіють, отже існують. Ба є відлюдники! Вони взаємодіяти не здатні або не схильні. Вони до-створюють свою безперспективну самодостатність бароковими формами в мистецтві. Буяє дух витворних візерунків. На дивовидивах цих оку приємно спочивати.
Отож, велика справа, це українське арт+бароко. Повісьте його на ту неспокійну стінку, яку Ви поділяєте із велеперелюбним сусідом, і вухо Ваше вже не перетвориться на сексуальний орган, адже почне сублімувати, і в такий спосіб домчить до невимовних транценденцій, і стогін кохання за стіною Вам навіє не відразу чи заздрість, але натхненну паузу в усіх своїх скорботах. Але і це не так важливо.
Бо існує трагічна тенденція, нажаль, неподоланна, перетворювати своє житло в електромогильник. Склеп, у якому ми повільно, але незворотно, втрачаємо зв'язок з реальністю. Ви відчуваєте, як Вам спина болить і шия!? Це крила Ваші, не вміючи, як розпростертись у склепі Вашого комфорту, коркують тіло й душу, роблячи з них панцир, незримий і непробивний. Ви не співаєте?! Шкода. Бо пісня, тим більше українська, я вірю, продірявлює іноді цей електромагнітний панцир і робить наше життя змістовнішим і більш бароковим. Але… графік життя… не можна вибиватись… цивільство шляхетне буде не дуже задоволене, якщо Ви, Ірино Костівно, будете завтра… вже сьогодні… позіхати на кожному слові. Позіхання-бо – великий символ, що передує змінам у нашому житті.

 

Дарина ВАЖИНСЬКА

* * *

Лежати, обіймаючи радіатор
Спати з пральною машиною
Померти в холодильник -

Поринь у світ цифрових технологій!

* * *

Пережити це, і потім неодмінно буде інше…
Плетені гачком шапочки полинули в минуле.
Тепер - лише рівна біла поверхня.
Пережити це, і неодмінно буде…
Інше? Хоча б перебути це. 
Головне, аби воно не перетворилось на серпантин,
бо він рветься, коли з нього плести шапочки…

* * *

Губи давно покусано -
припікати гарячою ложкою вже не болить.
Папіроси випадають з пальців у літо.
Знімаю окуляри,
пити більше ні з ким.
Значить, так і буде.
Значить,
злітаю.

* * *

Шоколад відкривається,
падає з хрускотом долі.
Те, що зараз «тепер»,
було вчора «колись».
Я торкаюсь вже інших
думок і облич.

* * *

Відчиніть!
Тут майбутнє!
п’яне, замучене майбутнє.
ви ж на нього сподівались,
як на дороговказ,
на манну небесну,
на відчинений гастроном.
а воно, похмільне і заригане,
хоче назад, до минулого -
прасованого і набриоліненого,
до ніг у тональному кремі,
до намальованих шовчиків,
до хвилястого волосся
і чоловічих панчох.
там воно - загадкове майбутнє
а тут - лише брудне скурвлене завтра.
То, може, відпустите його?

* * *

Сьогодні злітаю
точно за розкладом -
о пів на третю.
Міняю піжаму
на порваний тільник до колін.
Склянку з водою -
на флягу зі спиртом.
Порву парашут-простирадло -
І вгору.
Бо тільки там я можу
Виспатись

* * *

Коли ти приїжджаєш - з’являється сапераві.
Це не лише вино. Це - спогади про літо і п’яту ранку.
Про голі задниці на гірках. Про траву на даху,
розбиті смітники і Дніпро під дощем.
Люблю.

* * *

під пахвою підписана таємниця,
а в офісному туалеті
хтось вирвав дві з половиною сторінки
з книжки «умєніє продавать».
підем гуляти набережною з сапераві.


Марґінес

Ти щодня пірнаєш в гламур
Я купаюсь у шнапсових хвилях -
Терпне у роті, нестерпно літаю.
Ти купуєш рожеві мережива,
Рожеві лаки, взуття, білизну.
Вимагаєш рожевих квітів.
Я в драних рожевих джинсах
лежу на сходах.
Купи собі краще три метра марлі,
Купи штучних перлів, обмотайся ними,
Будь гламурною, вибіли своє волосся,
Зроби з нього зачіску, облий її лаком,
Стань королевою вечора!
А я буду й далі валятись на сходах,
У своїх рожевих джинсах,
у своїх шнапсових хвилях.

* * *

Гарні червоні туфлі зі стрічками
Заважають жити і пити. Регулярно
Проникають у життя-пиття і
нагадують про те, що
воно швидкоплинне,
і, можливо, варто припиняти
пити щоразу, коли є привід.
Привидом супроводжують тебе і
Твої алкогольні фантазії.
А ти, сідаючи в нічне таксі,
Запихаючи жуйку у вухо,
Простягаючи ноги з туфлями думаєш:
От приїду і зніму. І ніколи більше не взую.
Нехай не заважають.
Тому взуваєш кеди і спокійно п’єш,
Не думаючи про взуттєве сумління.

* * *

п’ємо текілу
лижу твоє солоне зап’ястя, потім
ковтаю із синього келишка сонце.
цілую кислолимонні губи.
можемо смакувати дуетом.

* * *

У мене немає нових повідомлень,
а є лише купа надісланих душ.
Прозорі, зелені, блакитні —
кружляють,
але дві червоні ти навіть не руш,
поки вони разом.
Бо зрушиш — побачиш,
як швидко розсиплються на друзки
і як розлетяться
по стелі та вікнах
холодного скла
червоні шматки.

* * *

Я боялась,
що захочу повернутися,
а вже не буде куди:
вікна і двері забито,
стріха нова,
а на місці
мого барвінку
цвіте
чиясь ружа.

* * *

Пальці губи цілують пестять
Пурхають обличчям
Метелики ніжності
Блукають волоссям
Губи пальці запрошують далі
Метелики спалахом
Злітають падають об`єднують
Пальці губи в одне

* * *

Повернення — звуки
Відвернення — стукіт
Здавалось — назавжди,
А вийшло — насправді..

* * *

Холодні стиглі полуниці.
Прозоре ситечко на дні
портвейн-бокалу. Дуже милі
листки конопель на стіні —
все прагне бути у мені…

* * *

І знову йти додому
напиваючись "Сапераві" з другом,
говорячи з ним про статеві стосунки,
дивні для обох, але необхідні для кожного.
А потім їхати додому і читати книжки,
як би дивно це не виглядало.
Але все одно лишаємось такими ж,
не без бажання процитувати уривок з книжки,
запропонувати друзям прогулянку о п’ятій ранку,
можливо, і купання в Дніпрі, а можливо і пияцтво.
І ніхто не знає, чим закінчиться зустріч з другом.
Все відбувається абсолютно стихійно.
Стихійно й дивно.
Прагнемо дожити хоча б до тридцяти
і навіть не сподіваємось побачити не те що свій
День народження у шістдесят,
але й одне одного.
Періодично дивимось ТБ, так, раз на місяць.
А потім знову йдемо купатись
- Сапераві, Дніпро, кручі, хвилі.
І, щасливі, не прагнемо дожити хоча б до тридцяти.
Які там шістдесят!
Сподіваємось на дружній секс,
тому і виходимо на зупинку раніше.
На межі між зрадою і закоханістю...

 

Тетяна ГОНЧЕНКО

* * *

Нежить душі. Нічого не зробиш.
І кави тут буде замало.
Жага поцілунків. Ознаки хвороби.
Осіння дощева примара.
Так вібдулось, зачароване сонце
Ворушить замріяні квіти
До чого тут небо, тихе і сонне,
До чого тут...
Вмерти і вбігти
Не хочеться більше. Спасибі за напій,
Воістину лікарське зілля
Під ритмику вІршів, вино фотографій
Обійми. Тіла. Божевілля.
Ти просто люби. До останку. Безбожно.
Кусаючи лікті і зорі
Ти просто люби. Це вміє не кожний...
Розбити вікно в коридорі
Щоб світло, щоб вітер дібрались до мозку
кісткового мозку кохання
Я потім хоч вмерти. А потім нівроку
всі сенси свого існування.
Ти палиш вогнем недопечену шкіру,
Катуєш розхристану гордість.
Одне, подаруй мені трішечки віри
Щоб далі продовжити повість.

* * *

Дякую. Повірила. Впізнала.
Вирви серце - проситься назовні,
Не сумуй, що знову відшукала
У чужих віршах твої долоні.
Не сердись, що знову щось по кайфу
попри тебе (музика чи вітер)
Це лише дрібні шматочки лайфа,
намагання плавати та жити.
Зміниться. Загоїться. Минеться.
Запалає небо й намалює
біле сонце пензликом по серцю.
Це життя тебе іще здивує.
Забагато щастя не буває,
Недосяжність - це не так далеко.
Разом дотягнутися до раю,
Разом відцуратися від пекла.
Під ногами стогне чорне небо,
над землею розлюбили людство.
На землі усі вірші про тебе,
Бережи до раю перепустку...

* * *

З неба горнятка води
Заздрю твоїм думкам.
Боже
невже
ти
світ розкажу снам
Кажуть якісь слова
міряють власним дном
тихо душа сплива
рана болить двом
погляд не твій рве
серце
не ти
вкрав
янгол собі живе
в світі ручних мавп
кава гірка до сліз
заздрю її смаку
поки легкий бриз
вір в мене
як таку
завтра прийде сказ
очі сліпить ніч
досить кількох фраз
знати що не
мовчиш
погляд твоїх рук
подих твоїх душ
чорний сліпий крук
все
розумію
руш
все розумію стій
виром чужих днів
обрій нічних мрій
ти цього так хотів
боже
невже
ти
щезнеш у свій ритм
спалено всі мости
та й не було битв
втім це не наш політ
не досягти зірок
надто складний світ
склеїв не наш Бог

* * *

Нічого такого не трапилось.
Просто потяг вкотре з'їхав з даху
Чи дах вкотре з'їхав з потягу.
І пасажири залишились просто неба.
А там, зверху, хтось розлив брудні сльози
Величезний келих свіжих недопитих сліз
Келих з надламаною ручкою.
Ніхто не хотів.
Ніхто ніколи не прагне розламати ручку,
(дійсно, це було б дивно - прагнути розламати ручку),
набагато більше сенсу у прагненні розбити
на маленькі шматочки
на дрібні гострі шматочки
просто так
так просто -
кинути келих і розбити.
назавжди.
А тут зовсім не хотіли,
можливо, необережно ставилися
чи випадково вдарили об шафу
(не спеціально... просто так вийшло).
А тепер з цього келиха
з надламаною ручкою
виливаються брудні необережні сльози.
Прямо на волосся пасажирам,
Прямо на вії пасажирам
Прямо на вуста пасажирам.
варто було тільки трошечки змістити дах.

* * *

Прозовість відчуттів. (А хто сказав, що проза -
не гідна, чи пуста, чи гірше за вірші?)
Прозорість теплих днів. Закінчились морози.
Знімай із себе все, так ближче до душі.
Оголене пруття твоїх чарівних зраджень
Штрикає у висок, а я собі живу.
І очі вірять в те, що ти такий досяжний,
що нині ти для всіх... Розбавимо нудьгу
іще одним світанком. Так гучно і незграбно
Летить додолу день, іще один, не наш...
Хтось проситься ввійти у сни твої, нахабно.
І труситься замок, й здається арбітраж,
Присуджує тобі мільйони поцілунків
І тисячі думок про когось, а проте...
Якийсь бездомний пес шукає порятунку
І скиглить уночі. Та то таки пусте.
То звісно не про нас, чужа нещира пісня.
А нам вже час кудись... Не дійсні паспорти,
Закінчилась посадка, страховки всі не дійсні
візьми квиток до пекла - до раю не ввійти.
Та цей останній крок до сходинок в багаття
Хотілося б разом... За руки і - мерщій.
І потім без страху. Зніми із мене плаття,
Знімай із мене все - так ближче до душі...

* * *

Не приймай мене за умовчанням
як дотацію до життя
Ось би удвох помовчати
Ось би нам небуття
Трохи, щоб так, доторкнутися
Й тихо собі піти
Не дозволяй захлинутися
З літа мого не йди
Тобі треба крові й місяця,
Сум, негатив, печаль.
Мені - на слова молитися,
Котрих завжди обмаль.
Помилки - ніжність видихів,
Буду вдихати гріх,
Гучно писати лірику
Біля твоїх ніг
Скільки нам ще гратися
В шахи старих днів
Щоби разом статися
Най на полях боїв.

 

Александра МКРТЧАН

* * *

Боги носят его на руках,
                потому что он важен,
        он не знает ни того, ни другого,
он просто живет на земле,
бегает по утрам в смешной шапочке,
он любит мир
                        любовью странного человека,
                он понятия не имеет зачем.

…Падут подле тебя тысячи,
и десять тысяч одесную тебя…

Кто-то любит его,
                кому-то просто любопытно,
                                кому-то скучно,
ему не доставляет особых хлопот
побыть рядом,
он уже знает,
что есть Та, Которая Настоящая.

…Падут подле тебя тысячи
и десять тысяч одесную тебя,
но к тебе не приблизятся…

Он любуется росой на лепестках цветов,
                он тратит дни
                                и ночи напролет,
                хорошо готовит,
Важные Люди
                находят его,
Важные Люди
                обращаются к нему
                                за консультацией,
Боги носят его на руках,
                потому что он нужен,
он не знает ни того, ни другого.

…Только смотреть будешь очами своими
и видеть возмездие нечестивым…

* * *

Я благодарю Бога за то,
что в моей жизни есть человек,
который собрал бы мой роман по коробкам.

Мне очень нравится повесть
                Сэлинджера о двух братьях,
кажется, одного из них звали Джо,
хотя, может быть, я ошибаюсь,
а второго, может быть, звали Сэливан,
                                хотя вряд ли,
музыка, льющаяся из саксофона, —
это музыка, которую они писали
вместе,
Джо писал тексты,
Салли брал музыку,
они оба просто брали
                свою работу
                                прямо из небесных сфер.
Эта деятельность приносила им славу
                и занимала много времени,
поэтому Джо было некогда
                                писать свой роман
в нормальных условиях,
и он делал записи, когда вдохновение
                                                приходило,
на спичечных коробках, конвертах,
на обрывках листов,
                                газетах и т. д.
Однажды Джо убили,
                                приняв его за брата,
и помимо хорошего впечатления
он оставил после себя
целый чемодан записей,
разумеется, вряд ли он нумеровал
обрывки бумаги.
И Салли нашел дом, это был дом
бывшей девушки Джо,
и целыми днями набирал
роман, таки написанный братом,
Джо его успел закончить
на одном из спичечных коробков,
наверное,
Салли стучал по машинке и слышал музыку,
льющуюся из текста,
а я всегда завидовала Джо, тому,
что у него в жизни был человек,
который взялся за такую
практически неподъемную работу.
Я стараюсь писать свой сценарий хотя бы в блокнотах
и набираю, когда у меня есть свободное время.

* * *

Анонс 1

Я собираюсь написать книгу,
которую непременно захочу прочитать,
не знаю, прилично ли это —
                        анонсировать свое издание
                в собственном стихотворении,
просто хочется заранее оговорить,
зачем мне все это нужно.
Если без обиняков приступить к делу
и сказать все прямо,
                так, как есть,
сегодня в пути на работу
                я перечитывала Сэлинджера,
это один из моих любимых писателей,
жизнь без которого
была бы жизнью другого —
не моего — сознания,
я поняла, что проходят годы,
а его повести
                        все глубже и глубже,
раньше я не занималась медитацией,
и они мне очень нравились,
я практически полгода ничего
не могла взять в свое сердце
после того, как прочитала
его последние произведения впервые,
сегодня у меня есть некоторый
                        духовный опыт,
много-много вещей
окончательно потеряли
для меня какой-либо вкус,
другие обрели,
а повести Сэлинджера стали
                еще глубже,
огромным миром
как огромным даром
сердца писателя
тем, кто его верно любит,
миром, которого может не быть
у человека, живущего в обычном
                панельном доме,
даже если этот человек очень
                богат, внешне и внутренне,
я тоже очень хочу научиться
делать такие подарки
из самой глубины
того, что у меня есть.

(из цикла «Дурнопьян»)

-2-

Вчера мне подумалось:
                а какой должен быть поэт,
говорящий о любви?
Будет ли он нежен и чист,
                        конечно,
он будет нежен и чист душой,
                        как Розенбаум.
Вчера мне подумалось,
каким должен быть человек,
для которого Любовь —
                        дело всей его жизни?
Он будет ходить в черном пиджаке
и хрупким ему не быть,
а — сильным и вольным.

Вчера мне подумалось:
                        какою быть Любви моей?
Всегда ей быть со мной,
                цветку в груди,
                        огню в руках,
дурнопьяном пахнуть,
разума моего узколобого
                        меня лишать.

Владимир ЧЕПКИЙ

ТЕАТР В СУМАШЕДШЕМ ДОМЕ

Значит, всё-таки Удо хочет стать звездой? Как и я? Вопрос только звездой ли, вернее, звезда ли я? Впрочем, может, и звезда, в Харькове. Да, буду откровенен – звезда. Не буду также скрывать – мне это нравится. Единственно, хотел бы заметить: стоит немало, звездой стать. И быть, уровень звёздный поддерживать, если звёздными терминами выражаться. Кстати, Удо этого не знает. Я ему говорил об этом, он не понимает. Удо думает: всё просто. Ему невдомёк, что за всё нужно платить. Наверняка настоящий Удо 1) кое-что порассказывал бы об этом. Хотя род его звезды несколько иного свойства: не звезды, вырванной из своего и оказавшейся в другом создездии, кажущимся из прежнего вроде как более ярким, вернувшейся на минуту обратно, незаслуженно принимая аплодисменты за яркость того, другого. Удо-Удо, хороший ты человек, шляпы только на голове не хватает. Между прочим, действительно, в отличие от настоящего, у ненастоящего на голове ничего, в смысле, шляпы нет. Зато, вместо шляпы Pferdeschwanz 2). Ещё – вместо немецкого русский. Ну и во взгляде застынет порой нечто такое, не вполне удолинденберговское. У настоящего такое могло быть лишь в случае, если бы он был Удой, родившийся в восемнадцатом веке на одной из территорий, аннексированных впоследствии в пользу прекратившего позже своё существование государства, к тому же, если бы рядом с родительским через дорогу напротив стоял дом для престарелых сумасшедших, со степенью сумасшествия, естественно, восемнадцатого века; сам дом был бы, разумеется, образца того же века, не говоря об одеждах, койках, постельных принадлежностях, посуде, самой еде, которую ели старички, их нянечках, как ведьмы носящихся по смердящим корридорам, из-подо лба смотрящих на каждого, кто попадет в поле зрения, не взирая на то, одушевлённый предмет или нет, под нос себе бурчащих что-то невнятное матом, в случае хорошего настроения, в случае плохого – будут каждого подвернувшегося под руку мочить отвратительнейшей мокрой тряпкой, которой только что были развозюканы испражнения. Что касается врачебного персонала, то врач в доме один, специалист по всему. Он и глазник: двумя пальцами широко раздвигает кожу в области глазных яблок, долго смотрит в зрачки лежащим, даже если и спят, они не реагируют, давно привыкли (спят дальше); он и невропатолог: молоточком обстукивает суставы (спящие продолжают спать); он и стоматолог: дело, правда, ограничивается вырыванием зубов (вместо наркоза нужно спать, наркоза нет), поэтому ни у кого не осталось практически ни одного зуба; он и ортопед: регулярно вправляет позвонки всем, кто пожелает, а желающие все, из-за этого так долго длится обход; он и проктолог: чистотелом лечит геморрой, тоже все хотят, старички народ мнительный, тем более если с головой у них не всё в порядке. К счастью, тут не долго, одного стебелька хватает на три тычка, а каждый стремиться угодить под первый (считается самым престижным), именно из-за этого в палате подымается невообразимый гам, наперебой орут одно и то же: мол, уже тринадцать лет первого тычка не было, наоравшись этим, орут «і мені», тоже наперебой. Наиболее рьяно в этом усердствует восьмидесятилетняя Прыська, в лечении самая мотивированная. Как только Доктор оказывается у очередной кровати, Прыська тут как тут, на кровати, норовит сбросить лежащего, закинув подол своей рубашки себе же на голову. При этом корчит из себя иностранку: талдычит «gehe weg, pidor, ich bin Lady» 3), не взирая на то, к кому бросилась: мужчине или женщине. А за чистотелом в местные бурьяны посылают безотказного, низенького, полненького старичка-дауниста Мишаню Гордачёва. Короче говоря, на плечах Доктора лежит львиная доля работы в доме, медицинская её часть, она в сумасшедших домах главная: считается, что сумасшедших нужно лечить, а старичков тем более (у них меньше времени осталось). К тому же нужно сказать, что Доктор, похоже, отличный мужик. Двадцать пять лет службы на одном месте, двадцать четыре часа в сутки на работе. Без отпуска! В сумасшедшем доме! И ни разу ни на что не жаловался. Ни на то, что тяжело, ни что зарплата маленькая, даже, что взяток нет. То есть никаких вообще! Ни в долларах, ни в гривнах, ни в конвертах, ни без конвертов. Ничего! Наоборот. Сестёр и нянечек гонять приходится, они всё норовят содрать, если Доктор не видит, у них всё по гривне: позвал – гривна (вернее, оглянулась), подошла – гривна, наклонилась – гривна, взяла – гривна, вынесла – гривна. Даже, не вынесла, всё равно гривна, орёт как бешеная, мол, только вынесла, а уже навалил, делает из нормального человека дурочку, хотя сам дурак. Хуже бывает, если передумал, тогда тряпкой по морде, всё рано умышленно или по недомыслию передумал.
На сестёр Доктор тоже не жаловался. Он даже не жаловался, что их мало, персонала-то как кот наплакал. Были времена, когда было пару десятков врачей, сестёр и нянек несметное число, но потом всё изменилось. Не сумасшедших меньше стало, нет, их, как раз, с годами становится больше. Сокращения пошли. Остался Доктор, две сестры, медбрат, старшая и пару нянек. Орут да дубасят (особенно опасна старшая), за ними глаз да глаз, чтоб не пришибли кого переусердствовав. Единственная привилегия, три раза в день можно питаться, бесплатно. Но так что это за еда? Из общего котла с сумасшедшими! Поешь – сам с ума сойдёшь. На второе всегда пюре – серо-зелёная жижа, вкус – лучше бы не было; котлеты с запахом как из нижней четверти палаты, поэтому едят неохотно. Единственно, кто выигрывает на этом – Куча, ещё крепкий дедок, самый хитрый из всех сумасшедших, с кровати почти никогда не встаёт, как сыч надуется и качается вперёд-назад. После еды накапливает котлеты за пазухой, штук по двадцать набирается, при этом делает вид, будто ни при чём, мол, подложили, но и отдавать не хочет. Забирать приходится с боем, одной Кучу не одолеть, две няньки вытряхивают, прямо на пол, потом собирают (Куча норовит хоть пару вернуть обратно), собрав, несут на кухню. С котлетами вообще происходят чудеса. Например, чемодан Вани оказывается забитый ими, регулярно и до верху. Но подозревать Ваню невозможно. Дело в том, что чемоданы в шкафу, а Ваня лежачий, уже сорок лет не встаёт. Он до такой степени лежачий, что многие думают, он умер, тогда ещё. Действительно трудно так не подумать: Ваня не только не встаёт, он даже не шевелится, глаз даже не открывает, говорит только иногда, и то, если отвечает, а отвечает только тогда, когда подтрунивают палатные остряки, мол, нас боишься. Испугать боюсь, отвечает Ваня светло и радостно. Кого? Вас. Почему? В моих глазах ваше отражение. Короче, котлеты подбрасывают, регулярно. Регулярно их забирают, говорят, разогреют и честно поделят между всеми по справедливости, выдадут дополнительным пайком. Но котлеты не доходят даже до кухни, они бесследно исчезают. В палате это никого не волнует, я же говорил, котлеты плохого качества, их не любили, поэтому никого не интересует ни кто их подбрасывает, ни куда исчезают ещё до кухни. Но со стороны администрации каждый раз проводится расследование по факту обнаружения котлет в Ванином чемодане. Конечно, прежде всего, допрашивают Кучу, все в курсе, чьих рук это дело. Что-то выяснить невозможно. Куча недопрашиваем: набивает рот печеньем, мычит, указательными пальцами энергично тычет в открытый рот, бьёт по губам, показывая, мол, не может говорить, но как только дожуёт, тут же отправляет следующую партию из нескольких штук, снова жуёт, снова мычит, снова тычет. Ещё любит изображать инвалида: тогда по губам бьёт тыльной стороной кулаков, кричит - воровать бы рад, да нечем, одни культяшки, рук нет, за вас же, блядей, – его любимое слово – потерял на врангелевских фронтах. Хуже когда заканчивается печенье, тогда он начинает косить под дурака: зубами рвёт угол подушки, выпускает перья наружу, имитирует метель, делает вид, что в атаке на коне, налево-направо рубит шашкой, цедя сквозь зубы «получи фашист гранату от советского солдата». До этого персонал старается не доводить, специально следит, чтобы у Кучи в тумбочке было достаточное количество печенья, как минимум, на один допрос. Но если всё же дело доходит до коня с метелью и шашкой, с этого момента в палате происходит невообразимое, подымается страшный визг и творится такое, что не описать. У Кучи есть сторонники, они всё начинают, рвут зубами подушки, распускают перья, скачут на конях, но без шашек, для таких случаев у них под матрацами всегда наготове алюминиевые миски, колотят в них ложками, дополнительно создают специальные звуковые эффекты, смесь «ура» с визгом. С этого, собственно, всё и начинается. Но дело не в сторонниках Кучи, их у него не много, дело в том, что остальные используют ситуацию. Кто для чего, одни просто от нечего делать, под шумок, так сказать, поорать, другие изображают кто кого может: слонов, гиен, носорогов, жирафов, мух или даже сороконожек. Третьи в это время занимаются спортом, самыми разными видами, всех не перечесть, например: гирями и штангой, достают их из-под кроватей (мнимо), бегают (на месте) на короткие и длинные дистанции, прыгают с шестом (мнимым, из настоящих есть один теннисный мячик и одна ракетка для настольного тенниса). Спортсмены есть довольно хорошего уровня, даже рекордсмен мира, крайне эмоционален, после каждого прыжка кричит «я Бубка, шесть тринадцать один», бежит между коек, набросив на голову рубашку, ломает о колено шест, бросает в окно. Если уже раза три повторил рекорд, то пока не стал ломать шест, может крепко врезать, причём кого угодно, даже нянечек, случалось и Доктору доставалось. Это, конечно, не больно, но довольно неприятно: бьёт изо всех сил и столько, что если не оттянуть, забил бы насмерть, будь в руках настоящий шест. Есть в палате футболист, один на обе команды, забивает много мячей, после гола срывает с себя футболку, тому кто вовремя не сгруппировался, набрасывает на голову, стягивает с кровати, тащит по полу, старается успеть прорваться в коридор, этому нужны просторы. Некоторые достают сигареты, молча курят, ни на кого не обращая внимания. В принципе, никто ни на кого не обращает внимания, каждый занят своим делом. Короче говоря, всё как в настоящем дурдоме. Хотя, в общем-то, людей понять можно. Ведь в распорядке дня записано: «Кричать, заниматься спортом, имитировать животных и курить строго возбороняется». Поэтому каждый делает то, что «возборонено». Нормально. Более того, можно сказать, все ждут когда будет очередной допрос Кучи. Не только ждут, но и провоцируют: тянут из Кучиной тумбочки печенье. Няньки ругаются, жалуются Доктору, всё бесполезно. Дело дошло до того, что тумбочку стали закрывать на замок. Открывали отмычками, брали печенье, закрывали, другими отмычками, чтобы запутать следы. Проблемы бы не было никакой, если бы печенье не поступало только из России. Из России печенье поступает с перебоями и самое неприятное, на него регулярно повышают цену, не на два-три процента, как уже привыкли во всём мире, а в четыре-пять раз. И как всегда после повышения Россия обвиняет в воровстве. А как можно у России не воровать! Тем более она такая большая! Есть, конечно, одна возможность позаниматься спортом, покурить и поимитировать, нелегальная: няньки выпускают во двор через чёрный ход. Но стоит дорого, сто гривен в полчаса, опоздаешь – за каждую минуту по три гривны добавляют. Эта возможность не по карману, только такие, как Куча, и ещё, может, пара могут себе это позволить. Но Кучино место на кровати, его он никому не отдаст. Есть ещё одна группка. Эти готовятся по-особому: надевают украинские вышиванки, женщины прикалывают на голову шиньоны, мужчины усы и «оселедці». Строго говоря, «шиньон», «усы» и «оселедці» громко сказано. На самом деле, всё из сена, из мешка под прыськиной кроватью (Прыська разрешает, тоже держит для шиньонов, себе), конюх дядя Вася с лета заготавливает. Усы и «оселедці» крепят при помощи двойного скотча (присылают из Канады). Приготовившись, эти люди поют гимн Украины, всегда по бумажке, говорят о голодоморе (тоже по бумажке), декламируют стихи Тараса Шевченка, их знают наизусть (стихам более ста пятидесяти лет); и плачут, особенно сильно под гимн. Как и везде, среди этих свои рьяные имеются, во время гимна в два голоса скандируют: «Украина нэ вмэрла» и «доля усмихнэться». Как всегда кто-то из спортсменов резонно замечает, что-то типа делать надо, и не умрёт. Кстати, гимн официально разрешается петь с нуля часов до нуля пяти минут.
Представители этой группы считают это ущемлением прав человека. Они хотят петь всегда, и днём и ночью, только петь и только гимн. Знают, что это невозможно, но говорят, будут. Да, ещё есть одна интересная группка. Они спорят друг с другом. Одни доказывают, что сморкнувшись в платок, нужно обязательно посмотреть в него, остались следы или нет. Другие считают, что смотреть не надо. Плохо то, что всё передаётся как в цепной реакции: то, что начинается в Кучиной палате, как по команде начинается в других. Работы нянькам в такие дни до утра. Вообще-то, Кучу побаиваются, он известен не только в связи с котлетами, водятся за ним и другие тёмные делишки, причастность к которым никто не может доказать: личные допросы бессмысленны, из-за печенья, проверка на детекторе лжи бесполезна (проверяли), тоже из-за печенья. Официально и в быту он жёсток, нагл и требователен. Например, требует личного повара, мало того, не одного, сразу троих. Удивительно то, что сам Доктор ставит вопрос о поварах, на совете. О всех троих. Причём совершенно серьёзно. Создаётся впечатление, будто сам Доктор боится стать сумасшедшим когда-нибудь. Немного странноват Доктор. Но с другой стороны, Доктор прав, у каждого есть шанс сойти с ума. Любой нормальный здравомыслящий человек должен бояться этого. Не боятся только дураки. Между прочим, в безумии Кучи была система, он всё объяснил, прямо на совете: один повар для завтрака, второй для обеда, третий для ужина, старшим назначал первого, объяснил почему: никогда не желал делиться, ни с другом, ни даже врагу отдавать. Так что не такой уж и дурак Куча. Да! На третье компот. У старичков бытовало мнение, будто компот из веников, которыми подметают полы в палатах, но называли его всё равно помойным. На первое всегда борщ, его можно было хлебать. Доктор его ел. Находились, правда, злые языки, которые говорили, что борщом Доктор наедает больше, чем на взятках брал бы. Доктор не обращал внимания, от злых языков никуда не скрыться, он в курсе. И что обращать? Ну не брал! Действительно не брал! Абсолютно ничего! Да, он Доктор, но взяток НЕ берёт! Ни как проктолог, ни как стоматолог, ни, тем более, как невропатолог или окулист. Кстати, нужно заметить, что Доктор с одним глазом, который к тому же будто выкатившаяся слива. Из-за этого, между прочим, тем кто не привык, в первый момент становится не по себе: смотреть может только лицо, физически глаз не смотрит прямо, он вывернут набок. Поэтому Доктор становиться боком, когда хочет видеть. Но с другой стороны, это даже лучше, привыкнув, кажется, что не на вас, а на стенку смотрит. И ладно. Можно даже в глаз не смотреть. Тем более, никогда нет стопроцентной уверенности в том, что глаз именно то, куда смотрят. Его размеры и форма дают основания полагать, что глаз можно воспринимать как независимый, автономно функционирующий от мозгового центра (люди с такими глазами встречаются). И потом, если вы всё же поняли, что глаз - это как раз то, куда смотрят, не очень хочется это делать. Сложно свыкнуться с его неестественными размерами, с его выкатом. Жутковато всё-таки. Вообще-то, строго говоря, второй глаз существует, просто он такой, что сразу не заметишь. Он меньше нормального в таких же пропорциях, как большой больше нормального; видит он тоже настолько же меньше – в тех же пропорциях – насколько большой видит больше нормального. Вообще-то, Доктор мог бы спокойно смотреть и видеть глядя прямо перед собой. В этом случае он видел бы столько же, сколько видит нормальный человек: суммарная зрячесть маленького и большого давала бы нормальную. Если уж быть совсем корректным, то даже одним маленьким Доктор видит, только плохо. Но этой возможностью он никогда не пользуется. Несмотря, кстати, на то, что полностью отдает отчет себе в том, что глядя прямо, он, говоря языком современным, был бы куда более презентабельным. Впрочем, презентабельность его никогда не волновала. Его волновала плохая видимость. Плохую не может себе он позволить. Вернее, видеть меньше, чем может. Он просто знает, что увидеть больше - значит распознать то, что как врачу необходимо, работа с сумасшедшими людьми требует этого. Хотя дело, конечно, не только и даже не столько в сумасшедших. Ведь и на не сумасшедших Доктор смотрит тем глазом. Из-за своей сверхделикатности. Не может Доктор к несумасшедшим относиться хуже чем к сумасшедшим. Хотя в этом случае он рискует больше. Он знает это. Он давным-давно знает, что видеть больше - всё равно, что горе от ума, и часто, если не в ущерб, то не на пользу увиденному, тем более, не на пользу себе, а, может, даже и во вред. Но Доктор давно прошел стадию разочарований с последующими страданиями, он давно относится к людям вне зависимости от увиденного. Он врач. И как специалист он знает, что официально нормальный ещё не значит таковой в действительности, с медицинской точки зрения. Это его теория. Хотя... какая теория! Из сумасшедшего дома! Восемнадцатый век! Это интуиция, не больше не меньше. Да... Ещё раз о деликатности. Доктор никогда ничего не рассказывает о себе. О нём никто ничего толком не знает. Хотя из вполне достоверных источников (старожилы тоже знают) известно, что в начале своей деятельности Доктор выглядел нормально. Потом случилось, из-за его методов, кому-то пришлись не по душе. Плеснули серной кислотой, прямо в лицо. Вернее, было не совсем так. Обставлено было безукоризненно, комар носа не подточит. И довольно цинично. Он сидел в ординаторской, с коллегой, было это как раз перед завтраком, поэтому на стуле стоял таз с марганцовкой для подмываний. Дело в том, что согласно инструкции, утверждённой Министерством, раз в день – именно перед завтраком – женская часть палат подмывалась (мужчины не подмывались, им засчитывалась чистка зубов и полоскание ротовой полости после этого), поэтому за час до завтрака нянечки разносили по палатам тазы. Ещё по инструкции врачи контролировали содержимое тазов, по запаху. Так вот, таз с намалёванным на нём «№ 6» стоял на стуле, таз был последний, его должны были отнести в палату номер шесть. Коллега только что поднял голову от таза с кислой миной, запах ему явно не понравился. Нюхни, попросил он, по-моему, после вчерашнего не помыли. Доктор сел на место коллеги и низко склонил голову над марганцовкой. В этот момент пятка няни вступила на банановую шкурку. Стопядидесятикилограммовая туша всей своей массой полетела на Доктора. На секунду голова Доктора исчезла в марганцовке. Когда он поднял её, лицо его представляло собой кровавое месиво, на скулах можно было увидеть кости. В тазу оказалась серная кислота, подкрашенная марганцовкой. В результате расследования выяснилось, что ни нянечка, ни коллега не были в курсе, они оказались подставными лицами. Кроме того, у них было стопроцентное алиби. Коллега всегда всё нюхал, нюхал и просил перепроверить, это был его метод, на нём он был помешан. Это все знали. Он был единственный, кто при обходе проверял запах изо ртов сумасшедших. Проверяя, всегда перепроверял, очень деликатно спрашивал: нюхнёшь, что-то сегодня не то. Нянечка всегда падала, всегда поскользнувшись, всегда на банановых шкурках. Это тоже все знали. В тот день не было ничего необычного: закончила мыть полы, шла ставить швабру в угол, собиралась поднять с пола банановые шкурки, она всегда подбирала их после мытья, пятка наступила на шкурку, няня полетела на пол. Всё как обычно. Отличие в том, что между летящей няней и полом в этот раз оказалась голова Доктора в тазу с марганцовкой для подмываний. Не может же только одно это служить основанием для обвинений в том, что вместо марганцовки серная кислота? Расследование завершилось ничем, коллегу и нянечку даже не уволили. Уже значительно позже стали поговаривать, что за всем этим стоял кто-то из пациентов. Но потом стали говорить, что следы ведут в Министерство внутреннего здравоохранения. Но это были только слухи. Доктор быстро поправлялся. Поначалу лицо было сплошной язвой, скоро ставшей толстой коркой цвета корки молока после духовки в сельской хате. В предпоследней стадии лицо представляло собой бугристую поверхность с толстой кожей в узлах, но вскоре и это сошло. Последствия остались только на глазах. Но самое интересное, что теперь большинству сумасшедших Доктор нравился больше чем прежде. Какое-то время его даже за своего принимали. Коллег же лицо Доктора устраивало. Более того, представлять на все проверки из Министерства теперь посылали только его. Сам Доктор никуда не жаловался. Раз всех всё устраивает, чего колотить? Ну и потом, по тогдашнему законодательству, если пострадавший поправлялся меньше чем через три месяца после покушения, даже преступникам давали амнистию. А в его случае не было даже подозреваемых. Дело даже не открывали. Понятно, официально состава преступления не было, раз нет подозреваемых. Нормально. Таков закон.
Между прочим, Доктор не настаивает, чтобы смотрели прямо в глаз. Он не говорит, этот основной, прошу смотреть в него. Он становится боком и ждёт. Молча. Ждёт, пока вы скажете. Или начинает говорить сам. Всё по ситуации. Куда смотреть, куда не смотреть не указывает. Он ничего не указывает. Доктор человек либеральный, удивительно либеральный. Для своего времени. Смотришь куда хочешь. Можно, например, на халат. Забавный, кстати, халат, сейчас такого не увидеть: не белый и гладкий, с начёсом, так долго не стиранный, что даже колючий, продубевший, как скафандр. В пятнах. Много пятен. Большие и маленькие. Продолговатые и округлые. Одиночные. Группами: некоррелированными и коррелированными. Расположенные системно и без системы. Цвета: тёмный на сером, бурый на тёмном, красный на буром, тёмный на красном. Предположения: борщ, кровь, чистотел. Наиболее вероятно: кровь. Происхождение: зубная или геморроевая. Что? Ошибка. Мишанина. Брызнула фонтаном, вступил в кучу Schei?e 4), поскользнулся, грохнул на пол, прямо перед Доктором. Доктор видел: короткие шажки семенили по коридору, букет чистотела, бережно жмёт к груди, спешит доложить о выполнении. Тогда, его потерявшего сознание, Доктор подхватил на руки и понёс, из носа хлестала кровь, заливая налево-направо. Уже в палате дали нашатыря, предварительно привязав к койке. Мишаню всегда привязывали, он даже просыпаясь, страшно пугался, не узнавая где он, если забывали привязать, то он, вскочив, метался по палате ища выхода и не найдя его (никогда не находил), выбрасывался из окна. Правда, всё заканчивалось благополучно, без увечий, благо дом одноэтажный с уровнем пола на уровне земли. Единственно, после одного из выбрасываний на голове остался архипелаг тёмных пятен, напоминающих чем-то млечный путь в бесконечных далях нашей необъятной Галактики. Я, конечно, не врач, но у меня ощущение: знай, предвидь Мишаня, что аннексированное будущее его палаты не так уж очевидно, что произойдет ли аннексия, ещё вилами по воде писано, то не стал бы он из окна выбрасываться, а, просыпаясь, как родную, узнавал бы свою палату. Хотя, видимо, всё же при одном условии: если бы не был таким тщеславным. Как потом выяснилось, выбрасывался он не из-за того, что даунист и, тем более, не из-за сумасшествия или просто так, а потому что славы хотел. Хотел и наверняка знал, что получит, и славу и почитание. Знал также, что не посмертное, этаж-то первый. Он был даже рад архипелагу на своей голове, он считал, что архипелаг может служить если и не предметом славы, то по крайней мере, признаком, по которому можно узнавать, если кто уже подзабыл остальные приметы. Потом много ещё чего выяснилось. Выяснилось, например, что на самом деле был он не таким уж покорным и терпеливым. Оказалось, что он довольно говорлив, эмоционален и даже невыдержан. И за чистотелом бегал не потому, что безотказным был, а потому что центром внимания нравилось быть. Впрочем, это и есть тщеславие. Ему нравилось стоять с Доктором рядом, нравилось двигаться от койки к койке с проникновенным лицом, держа в объятиях охапку чистотела, нравилось выдавать по вертикальному стебельку, бережно неся ту лечебную вязкую оранжевую массу на конце, которая вот-вот окажется там, где её так ждали. Ждали и ждут. Кстати, не только старички и сумасшедшие. Её ждали, ждут и всегда с нетерпением будут ждать обычные нормальные люди, которые, в отличие от сумасшедших и доверчивых старичков, уже хотя бы потому ждут, что другого выхода нет – чистотел средство народное, практикуемое тысячелетиями и, что очень важно, никогда не приносящее вреда. Так было раньше, так есть теперь, так будет всегда. Доктор, однако, считал, что всё не так просто, как кажется. Он полагал, что даже народные средства не всесильны. Он знал, что получить пользу – это всегда индивидуально. Очень индивидуально. Даже лично. Слишком лично! От также думал, что многое зависит от степени желания, а она, как известно, у каждого своя, личная. Огромная личная мотивация должна быть, так сказал бы Доктор сейчас. Однако он никогда не одобрял мотивации Прыськи (в ней он многое не одобрял). Но и не ругал. Просто молча клал руку на голову и гладил. Прыська успокаивалась, опускала рубашку, шла к себе, скороговоркой тихонько бормоча себе под нос «Hitler kaputt» 5) (у следующей койки, правда, всё повторяется сначала). Можно было бы даже подумать, что Прыська сама святость, так кротко выглядела она в ту минуту. Это было не так, плутовка была та ещё. Действовал метод, плюс личность самого Доктора. Прыська была неравнодушна к нему. Доктор же был с ней как со всеми, не больше, не меньше. Он со всеми был ровен, всех гладил по голове, это был его метод. Ещё будучи студентом, он прочитал горы медицинско-философской литературы. Однажды прочитал книгу автора, не столько философа, сколько практика, книга называлась «По головам, бля». В ней автор описал метод лечения, который состоял в том, чтобы пациентов с нестандартным поведением по головам бить. Предлагаемый метод был прост до смешного, даже примитивен: чуть что – врезать по голове. Для этой цели предлагались специально разработанные молотки из высокопрочной легированной резины. Сила удара зависела от степени нестандартности. Кстати, в книге были представлены методы стандартизации, не только психики, но и выражений лица, поворотов тела, манер, например, манеры держать палочку, если кто-то использовал её, чтобы поковыряться где-нибудь; в принципе, всё было стандартизовано, оттого и труд вышел на девятьсот страниц. В то время книга вызвала бурные отклики у общественности, особенно у студентов. Бесконечные диспуты, семинары, конференции. Особо жаркие дискуссии вызвал тот пункт метода, по которому могло достаться и соседу, для профилактики, так сказать. Но даже более, не только соседу, даже соседу соседа, а в экстремальных случаях соседу соседа соседа. Всё зависело от степени нестандартности содеянного самого провинившегося. Короче говоря, прочитав этот довольно объёмный трактат, будущий Доктор заболел, месяц не показывался в университете. Зато после болезни вышел совсем другим человеком, а на пятом курсе выпустил свою первую научную работу. Она называлась «Мавологопитна, ялб». В ней, по сути дела, был изложен его метод, который он потом многие годы успешно применял на практике. Так что не только Прыську гладил Доктор. Между прочим, Прыська действительно никогда не была святошей. Много она чего вытворяла. Котлеты тоже подворовывала. Только не оставшиеся после еды, как Куча, а прямо с кухни таскала. Делала это ночью, когда персонал спал. И прятала не так примитивно как Куча, всегда в одно и то же место, в Ванин чемодан. Она рассовывала по чужим чемоданам, сумкам и рюкзакам. Причём делала это по своей научно разработанной системе подброса, основанной на постоянно меняемом числе переменных, а также на постоянно меняемом числе дополнительных условий. Когда-то она, между прочим, была кандидатом переменных наук, довольно успешно работала с методами линейного программирования. Так вот, никто ни разу не догадался, даже не подумал на неё. А как подумать?! Система неразгадываема. Схема подброса не повторяется дважды: комбинация из чемоданов, сумок и рюкзаков всегда другая, число подкладываемых котлет разное, набор палат меняется даже не по случайному, по заданному закону распределения, а заданный выбирается по случайному. В этом как раз вся проблема! К примеру, если сегодня распределение по палатам по закону Демоса, это не значит, что завтра будет такой же закон. Завтра случай выбирает по Кратосу или по Штальману, что хуже, или по Х-ману, что не обязательно хуже, но обязательно не известно какой. Закон, конечно, вычислить можно. Но нужен специалист и время (до сокращений в доме для этого действовала даже группа специалистов). Специалистов нет, времени нет. Всё как обычно. Кстати говоря, специалисты тоже не всесильны. Например, при распределении по Штальману вычислить набор палат практически невозможно, закон мутирует. А мутировав, продолжает мутировать дальше. В этом проблема. Нет ничего сложнее мутированного от мутированного. А если мутированный от мутированного, мутированный от мутированного? Короче говоря, Прыська беспрепятственно таскала из сумок котлеты в свою постель и накрывшись простынею тихонько ела, как всегда ночью. Не очень нравилось, конечно, котлеты известного качества, но ничего не поделаешь, хоть такие, лучше, чем ничего, так думала она. Впрочем, для неё важен сам процесс, остановиться сложно, войдя в раж, а она входила в раж. Вообще, остановиться невозможно, тому кто уже начал, не важно ночью или днём. Ночью даже сложнее, соблазнов больше. Между прочим, Прыська была женщина ночная. Ночью для неё было раздолье, вытворяла что хотела. Тем более что жизнь ночью в доме не останавливалась, менялось только светло с темно: вместо светло снаружи становилось светло изнутри, а вместо темно внутри становилось темно снаружи. Но для духовной жизни дома это было не важно. Важно, чтобы было чувство достаточности света, для самовыражения. По большому счёту, свет изнутри даже лучше, чем снаружи. Некоторые даже в полной темноте могли самовыражаться, им так было лучше. Короче говоря, как и для большинства других, для Прыськи жизнь ночью только начиналась. Чем она занималась? Она любила наряжаться в чужие одежды. Нарядившись, любила выхаживать по коридорам, бодро выбрасывая ножки, как это делают модели на подиуме, и ножки для этого были у неё хороши, такие засушенные дрынки, как раз по актуальной теперешней моде. Вместо дамских сумочек, на плечо брала чей-то рюкзак, сопровождая комментарием, мол, на западе рюкзаки нынче в моде, как бы оправдываясь, видно было, немного комплексовала она, всё же хотелось ей, чтобы вместо рюкзака была настоящая дамская сумочка, пусть даже из СА. Хотя была бы из СА, наверняка выговаривала бы, мол, должна ходить с этим сиэйевским барахлом, позориться перед людьми. В этом она, конечно, ничем не отличается от женщин из восточной Европы: им подавай непременно от Гуччи, непременно от Мушино, даже лучше от Мушино, не важно, что с Барабашки и двадцать раз подделано. Страшно любила декламировать речи, стоя перед стеклянным шкафом с медикаментами. При этом, как правило, публики собиралась немало. И действительно, зрелище интересное было, и публика принимала в основном доброжелательно, чаще даже на ура. Всё выглядело как в театре. В действительности это и был Театр. А что ещё? Любили в доме театр, в нём каждый второй был театрал. Прыська сама была театралка, посмотреть, послушать других любила страстно. Эстетическое наслаждение, к тому же материал для своих речей почерпнуть можно, непосредственно из народа, так сказать. Кстати, содержание её речей было в строгой зависимости от причёски, она у неё была или с распущенными волосами или с шиньоном. С распущенными всегда повторяла одну в разных интонациях и лицах фразу: Damen und Herren, ich bin Lady 6); ходила в этом случае на цыпочках. С шиньоном, в сравнении с речами под распущенные волосы, она демонстрировала искусство риторики. Всегда начинала с представления: «я весела бджілка», заканчивала: «вельмишановне панство, дякую за увагу», основную часть разобрать было невозможно, акустически, разве что по отдельным словам было понятно, что она не всегда сдержанна и корректна. Под шиньон ходила на пятках. Вообще-то, конечно, немного не ясно, с причёсками её, смысл причёсок в жёсткой связи с содержанием выступлений. Ведь, в данном случае, речь идёт об имидже, об отработке имиджа. С одной стороны, она, конечно же, понимает какой имидж отрабатывает, не дура же. С другой, исходя из этого, не понятно зачем ей это нужно. С распущенными – она современная женщина, по-западному выглядящая, раскованная, с рюкзаком, от этого непременно хорошо принимаемая на Западе. Это ясно. С шиньоном – сільска вчителька, тридцатых годов. Зачем ей это? Может для карьеры? Если так, то судя по всему, главный упор делает на Запад. Вчителька – запасной вариант, не взирая на длинные речи, своим нужно больше говорить, чужим больше показывать, это ясно. Сорвётся с Западом – тогда во вчительки. Поздновато, конечно, затеяла всё это. Одной ногой в могиле. Или верит в загробную жизнь? А вдруг и вправду есть? Тогда она права и даже вчителька не худший вариант. Впрочем, всё это лишь догадки, вполне возможно, умирать она не собирается. Выглядит, в принципе, неплохо, для своих лет. В форме неплохой, на цыпочках – пожалуйста, на пяточках – нет проблем. Впечатление такое, что и от пола раз десять отожмётся. Сложена хорошо, личико довольно милое. Всё вместе лет на сорок... шесть тянет. Женственности, конечно бы, побольше, мягкости линии. Свежести, что ли. Ну да, возраст. Интересно, шпагат сделает ещё? Говорили делает, или трепались? Плохо – голова усохла, будто чучело головы, из её же головы. Ещё это сено на голове. А это, рубашку на голову тянет, делать нечего что ли? Выглядит нелепо. Были бы ещё трусы хорошие, импортные, а так, в отечественных. Кстати, чего в трусах? Для чистотела ж подставляла? А! Понравиться хотела. Тогда зачем ногами так, забрасывать, аж за голову, в такую позицию раздвигать: дрожащие от напряжения руки, тужатся сделать то, что не смогли сделать сила, а главное пластика ножных мышц и в особенности сухожилий? Кто ж делает так, сразу, если хочешь понравиться. Неужели не соображает? Смотрится не эстетично, совершенно по-дурацки. Ей Богу, как идиотка! Да. Манер не хватает, воспитания хорошего. Интеллигентности. Вот в чём проблема! А где всё это взять? Мы все такие, разве не так? Все мы родом из этой педерастии. Хотя, есть ли места, где это можно взять? Не знаю, вряд ли. Просто так это нигде не выдаётся. Нехватка интеллигентности. Общая болезнь века. Всех веков! Плюс лексикон, ненормированный. Вообще лексикон. Весела бджілка. Додуматься ж надо! На таком уровне. Или советники насоветовали? Мол, чтоб к народу ближе. Так наоборот, скажут дурочка. Народ не проведёшь, заигрывание моментально высекает. Сами советники дураки. Зачем брать таких? Или другие ещё дурнее? Да это что! Зачем ей эти фокусы с котлетами? Зачем мерзость эту есть? Поменьше бы уже хотя бы, на органы же влияет. Запах только чего стоит! Бррр! Пердита умершая! Пердита продохлая! Пердита потерянная. Да вообще, отдала бы всё Куче, пусть подавится, жлобяра. Ну что в них хорошего? Наколотили всего, из говна всякого, никто даже не знает из какого. А если из коров бешенных? В Германии забили, в Украину отправили, малой скоростью, жечь и хоронить. Бизнесмены тут как тут: а мы думали хоронить и жечь, откопали, глядь, они как живые, как можно жечь? Понятно, сойдут за первый сорт. Сошли! Пальчики оближешь, главное, денежки в карман. Бешенным до сих пор ещё никто не стал. А станет, сам виноват, нечего с ума сходить. Да в чём проблема? Подлечим, отправим в дурдом, дурдома у нас хорошие... Постой. Ведь он же не ел их, ни разу. Сумасшедшим не хотел быть. Точно! Подлец! Подлец. Бизнес делал! Может, на свою же кухню продавал. Конечно! И перепродавал, чемоданами. Ваниными. Уже как котлеты. Вот сука! Недооценили тебя. Но как? Да возможно ли? Невозможно! Гитлера тоже официально выбрали, в смысле народно. Все в один голос ручки зикхайликом тянули, друг перед дружкой старались, страстно, до самозабвения оченята пучили, аж слёзки брызгали от избытка чувств, или от перенапряжения, хрен их знает от чего. Сложно, конечно, очень сложно. Этот всю дорогу под демократа маскировался, под незалэжныка великого мозги пудрил. Не то чтобы всё дорогу, когда надо, главное: и нашим и вашим, нашим – национальную карту разыгрывал, вашим – то, что нужно в данный момент. Всё-таки, что ни говори, народу лапши навешать можно, если больно на национальную тему нажимать. В действительности же оказался просто вор. До чего же отвратительные люди бывают. И физиономия неприятная, блевать хочется! А Прыська... Эх, Прыська-Прыська, горе-горюшко.
Как это ни странно, но лично мне в этой истории жальче всех не Прыську и даже не Доктора. Жальче всех Мишаню (между прочим, его все звали Мышаня, а чаще даже – Мышко). Ему больше всех досталось: он и из палаты выбрасывался регулярно, без увечий, но всё же не без последствий; он и в Schei?e влез, единственный; он и подскользнулся; он и сознание потерял, а очнулся – уже привязан; и кровью заливало его; и лечения доставалось ему меньше других, и, что ни говори, а всё же старательный он мужичок, Доктору сколько помог? За чистотелом кто бегал? А выдавал кто? И вообще, что без Мышани было бы? Всем! Трудно вообразить! И тем не менее, когда я думаю о нём, внутренний голос противно нашёптывает: не спеши жалеть несчастных. И как только услышу это, на ум приходит поговорка (кажется народная), всегда одна: «Простота хуже воровства».

____________________________________

1) Udo Lindenberg – известный немецкий рок-певец.
2) конский хвост, тип ношения волос на голове (нем.).
3) уйди, я леди (нем.).
4) дерьмо (нем.).
5) Гитлер разбит (нем.).
6) Дамы и господа, я леди (нем.).

 

Стас КУЗЬМИН

Владу Клёну

МСПУ, НСПУ, КЛУ, РСПП, СПЮВУ – всевозможные писательские союзы, как и большинство социальных объединений, нивелирующие личность.

Скажи-ка мне «брат по слогу» –
Созвучны ли наши Души?
Когда ты перчатку “трогал” –
Ты – дух иль Гордыню слушал?..
На зов твой я «стал к барьеру»,
Но нам ли подсчитывать “граммы”?..
Когда по Стиксу галера
Нас вынесла к общей рампе…
Ты слышишь, как плещут волны
(той самой речушки – «Чёрной»)?..
Нам было в Слоге – привольно…
Мы были звуку – покорны…
А ныне?.. Ты жаждешь – “Славы”?..
Иль, (так же как я) – созвучий?..
Ристалища – глупо-кровавы…
И кто нас «Любить» научит?..

Ну, где же?.. Те самые Музы,
Которым мы любы… при жизни?..

Все эти «писак Союзы»,
В коих интриги и тризны
Давно заменили братство
На серпентарий печати…
Где выгодно распродаться
Уже самоцель… Что – печально!..
Все эти «Прокрустовы ложа»
Аббревиатур бескрылых
Неужто Музам дороже?..

Ответьте! Я ждать – не в силах…

* * *

Боже – зри, как твой образ гробят –
Разделяя Язык по «нациям»!..
Мы же Духом – едино-утробны!
А в «политической канализации»
Не разделишь потоки «по батюшке» -
Все «коричневым отчеством» мазаны…
Изменить свой язык?
– а нате ж вам!..
Президенты сорят указами:
«О реформах в сознании нации…»
(Сладко слышать «РАЗЛИЧНОЕ БЛЕЯНЬЕ»?)
Тем, кто смысл отстаивал – сказанным
Сменой… лексики – рот… заклеили?..
Остальные «трещат на ломаном»…
А народ «сладко» хлещет «горькую»…
Все свободы указами скованы…
А КабМину - … на всё… с икоркою…

Владу Клёну

Футуро-камикадзе.ру

Сложных
Словес
Россыпь,
Россы,
Погосты,
Покосы…
Скулы
Косо
Сведёт
Блажь
Жюри
Замусоленных
Ряс.
Враз
Рассолом
Осадим
Доносы,
Вопросы,
Запросы…

Отзвучит
Наша
Поступь.
Но кто
Потом
Вспомнит
О нас?..

* * *

Безумно и узорчато
Разудалое творчество
Язычество – суть
Зодчий твой,
Познавший Футуризм.
Закичишься пороками
И строки Словостоками,
Ступенями, наскоками…
Как выстрелы «на бис!»
Слог вызволить из патины,
Назвать себя предателем,
Воздать хвалу Алкателю
Манерных АнНАГрамм
изрезан катахрезами,
опознан по нетрезвости…
«Презрительное Лезвие
Душевных мелодрам»

 

Влад КЛЕН

Станиславу Кузьмину

1.

Приручен или приучен
подлой правдой проволочек
Пыльной памяти попутчик
Без личин и оболочек
Подставляя ливню плечи
Ты когда-нибудь заплачешь
Только слезы будут речью
Речь одной вселенской мачтой
Лира ставшая крестом
Циферблат юлит хвостом
А внутри мятеж восстанье
Море планов «на потом»
ПОтом давшееся слово
Разве это «избалован»?
Если так убей раба
Дай бродяге по губам
За глумленье пьяных гульбищ
За рванье и плесень рубищ
За ребячливость и блеф
Отпылав и отболев.

2

В кои веки мы как реки
Окольцованные льдом
В кои веки я как рекрут
Ты как выжженный Содом
В кои веки человеку
Стало нечего сказать
Наша Мекка это вектор
из отчаянья в азарт
В кои веки я по снегу
Как по савану скольжу
Веха первого успеха
Вся в прорехах
Просто жуть.

3

Находишь повод не ходить на поводу
Из горстки пепла превращаешься в звезду
И золотой пятиконечной
Летишь как всякий скорый встречный
В провал с названьем странным Вечность
И облетаешь налету

* * *

душа моя пышет
и вряд ли опешит
она еще хищная что-нибудь спляшет
смешны ухищрения бешеных пешек
и снайпер-пьянчуга бессовестно мажет
глаза разрядивший не может быть лишним
и выпивший лишку не станет петь тише
я лишь на мгновенье покаяться вышел
и грешный вернулся от сутолки выжиг
пройдох проигравшихся в карты в момент
на скользких белках кинолент

* * *

я изучил тебя до корок
любовь страшна и воздух горек
в твоих объятьях пленный турок
сурок стреноживший окурок
как номерок или обмылок
душа устала от притирок
и к дуновенью ветерка
она ласкается
легка
невыносимая тоска
ходить по миру

* * *

стены спасительная брешь
осталось только просочиться
сам Бог велел – терпи ключица
снаружи нам помогут птицы
слепые вестники надежд
вся суета гроша не стоит
всё небо стянуто дождем
гортань раскатывает ком
лавиной нежности влеком
я всё проклятья шлю покою
я всё спешу восстать собою
сбежать не ведая стыда
туда где сонные стада
топтали травы и цветы
стены спасительное Ты

* * *

Душа болтается… ничья…
(печален висельника опыт!)
от беспробудного вранья
до бесполезнейшего трёпа
и не по глупости пришел
и не от скуки место занял
страдал любил ну что еще
ходил дышал сверкал глазами
хватался сердца
чуть не запил
(спасибо друг предостерег!)
нравоучений потолок
дал трещину
и прорва строк
она куда надежней кляпа
петли удушливей
душа!
Судьба дала последний шанс
Нельзя всё время быть растяпой

* * *

я из тех неразумных
нерадивых зловещих
всё теряющих разом в опошленной спешке
я спешу ворошить своё прошлое
грешник
и хватаюсь как нищий за вещи
ты смеёшься удачно подобранной фразе
и мечтаешь быть громкой несносной развязной
даже странно что ты мне поверила сразу
день знакомства он больше чем праздник

* * *

душа
ты на последнем этаже
и напрочь позабыв о мандраже
пари не комплексуя в неглиже
как должно неприкаянной душе
пусть лед хрустит как бусинка драже
и небо норовит крыло обжечь
не можешь замолчать так рот зашей
не рикша понесет а рикошет
не сумерки похитят
а слова
и демоны закурят в головах
смолу
благоухание которой
заставит спать
без гонора и споров

* * *

Спи спокойно никто не вспомнит
Невеселый кисельный омут
Даже барышень
Резких броских
Наше прошлое стоит сноски
И не более
В поле брани
Где другие лишь трёпом брали
Мы оставили нечто большее
Чем покрытое пылью прошлое

* * *

я рвусь на свет
не так ли с поводка
срываются
валяя дурака
судьба моя
смешна и нелегка
и кости в ожидании броска
я в искренности вязну как в песках
галоп любви звучит в моих висках
мелодии которым нет названья
поэзия на паперть похожА
где ссорятся раба и госпожа
за брошенное кем-то подаянье…

* * *

безумные речи ее означали
что сердце потеряно где-то в начале
пути
так бывает
не с каждым не часто
но все же бывает
в минуты печали
отчаянья зимними злыми ночами
не зря же прохожие в спину кричали
и плакало небо в порыве зачатья
и все это было
как чудо
как чара
безумных речей
сгоряча
у причала

* * *

цветению сродни и тлению
суля пьедестал и смерть
две плахи
любовь и ненависть
две пряхи
судьба и смерть
в оторванность тропы торные
в немыслимость хрупкий мост
а зелено или солоно
так жить
подчинив хаОс
не хАос
я злюсь и каюсь
что раньше не раскусил
мизинцем сравнял весы
себя оправдать стараясь…

 

Максим КАБИР

* * *

Я скользкая мелкая мокрая рыба,
Целуй меня в губы, рыбак-однодумец,
Я пахну влагалищем Чёрного Моря,
Я вижу себя изнутри и снаружи,

Я страшная рыба в кровавом томате,
В Освенциме банки, на кончике вилки.
Вымакивай хлебом мой атомный космос,
Я мёртвая рыба, мне больше не больно.

ПЕСНИ ПОСЛЕДНЕЙ ЗИМЫ

Я слоняюсь по улицам в поисках денег,
Я живу здесь, пока оформляется виза.
Понедельник сменяется на понедельник,
Жизнь есть то, что транслирует ваш
                        телевизор.

Я прочёл столько книг, что они потеряли
Всякий смысл, а смысла в них было не
                много,
Я дурными стихами пространство дырявлю,
Десять лет за бутылкою в поисках Бога.

Кровь на флаге империи, красным на
                красном,
Ощущеньем курка наслаждаются пальцы,
Я готов удавиться, чтоб вам стало ясно,
Что без вас будет лучше дышать и
                        смеяться.

Новостройки – языческие истуканы,
Только тех, кто послушен, одарят
                любовью.
В каждом микрорайоне – Чечня и Балканы,
В каждом микрорайоне своё Приднестровье.

Алкоголь забирает последние силы,
Но когда после вас сохранятся лишь
                        кости,
Я приду, чтобы плюнуть на ваши могилы,
И мне хватит слюны и накопленной злости.

Подступает к душе исторический холод,
Ненавистный пейзаж ретуширует вьюга,
Но когда запылает ваш ёбаный город,
Я согрею у пламени тонкие руки.

ХРОНИКИ ЗАВТРА

Постиндустриальный пейзаж,
Запечатлённый «Кодаком» атомного взрыва
Пылится на комоде Бабушки Смерти.
Будущее, которого не будет,
Восхитительно отражается в масляных
                        лужах
Возле заброшенных электростанций.
Избавившись от людей, архитектура становится самодостаточной,
Как воплощенные в жизнь опиумные галлюцинации Альберта Шпеера.
Города, населённые собаками и
памятниками,
Запрокидывают в небо счастливые лица.
Над ними плывут облака,
Похожие на белокрылых лошадок,
Вылепленных из жеваного хлеба
Пациентом психиатрической тюрьмы.

БОННИ И КЛАЙД

Воняют смертью города,
Авто несутся.
Мочой помечена черта –
Сюда не суйся.

Наш мир давным-давно is dead,
Наш дом – игорный.
Чернуха, треш и ЛСД –
Вот наши корни.

О нас расскажут на TV
Мясные люди.
Мы перепачканы в любви.
Кто нас осудит?

Стрелять в слепую по врагам
Есть дело чести.
Пусть имитирует оргазм
Наш брат винчестер.

Нам сладкий дым пороховой
Щекочет ноздри.
В тылу и на передовой,
Мы – «Коза ностра».

Экскьюз ми, дамы, господа,
Сдавайте кассу.
Мочой помечена черта,
Тут наша трасса!

На ложе из лечебных трав,
В пылу погони,
Патронов хватит до утра,
I love you, Бонни!

* * *

Я – Осама, оса,
Ось зла,
Лаз в хаос.
Яуза грязи,
Я – пауза
Между выстрелами
Освальда
Ли,
Или
Лик
Асфальта,
На котором кровь разбрызгало мясо.
Буду кусать!
В вашей крови так много железа!
Я Марсельезой
Впиваюсь в озлобленные небеса.
Я – оса.

* * *

«Требуется Мужчина». Объявление в
газете.
Вымерший пол. Идите в музей.
На Последнего В Мире Мужчину глазейте.
Возьмите с собой друзей.

Не мужики, охуевшие от спирта,
Не голливудская биомашина.
Не гламурные пидоры-
Мужчина.

Женщины дарят женщинам розы,
Маскируясь, носят пиджаки и щетины.
Внимание! Внимание! Розыск!
Основные приметы: Настоящий Мужчина.

Ни одному не удалось уцелеть.
Выжили лишь андрогинны.
Настоящего Мужчину ищет и не находит
смерть.
Смерти необходимы Мужчины!

На планете прекрасных девушек и
противоположных нулей,
Пойми моего беспокойства причину:
Последним Мужчиной был Хемингуэй.
Миру нужны Мужчины!

МИСИМА

Что-то случится. Такая чудесная ночь!
Месяца остро заточенный жертвенный нож
Режет на узкие строчки
Скуку. Минуты ползут по песочным часам.
В зеркало смотришь, не веришь ослепшим
глазам.
Там террорист-одиночка.

Что-то случится. За дверью ты слышишь
шаги.
То ли ошибся вселенной нелепый шахид,

Напрочь забыв про ошейник.
То ли корейский студент с пистолетом в
руке
Ходит по тёмному камбузу в студгородке,
И не находит мишени.

Утро очистит сознание от шелухи,
Преобразует ночную тревогу в стихи,
Сузит зрачки и границы.
Но с аппетитом глотая трамвайную пыль,
Радуясь счастью быть частью крикливой
толпы,
Помни, что что-то случится.

МАНИФЕСТ ДЕТСТВА

Детство исписано розовым маркером,
Небо по-прежнему пепельно-пегое,
Будто забыла меня в супермаркете
Мама, и я между полочек бегаю.

Знаки вопросов слагаются в свастику,
Ягодкой зреет в душе моей паника.
Как в мотылька превратить головастика?
Как не обделаться в новые штаники?

Правдой тотальной враньё изобилует,
В пропасть толкает и воет «Туда его!»
Жалко лишь маму, друзей и любимую,
Жалко Саддама и жалко Дудаева.

За дедовщиной мороза, за ёлками,
С их героиново-хвойными иглами,
За колыбельными, страшными, долгими,
За подростково-военными играми,

Детство гуляет моё бесконечное,
С пальцем в носу и петардой в карманчике,
Сыном полка, проституткой копеечной,
Красным Кибальчичем, атомным мальчиком

Я становлюсь безусловным и культовым,
И в телевизор стреляю из пультика,
Мне «Аль-Джазира» транслирует мультики,
Яркие, злые, пийотные мультики.

 

Марія СЕМАШИНА

* * *

А колись я поїду звідси.
Буду жити у місті великому і старому –
Неважливо, як воно буде зватись,
Головне, щоб було старим і великим,
Головне, щоб там були театри,
Щоб хоч іноді туди пускали
Вистави з провокаційними назвами.
Я хотіла б жити в мансарді,
Годувать голубів і слухать
Стареньких вуличних скрипалів…
Я хотіла б, щоб небо
Над горбатими спинами вулиць
Розмовляло барвистим суржиком
Французької й української,
А дощі – англійської й гельської…
Я багато чого хотіла б…
Та чи так буває?
Я хотіла б не жити сама;
Щоб за дверима сусідніми
Жили побратим чи подружка,
Щоб ці двері завжди були теплими
І відкривалися без ключів.
Мені ж обов’язково буде потрібен хтось,
Хто б зав’язував мої феньки
Так, як це щоранку робить моя мама,
Бо зав’язувать феньку однією рукою
так само важко,
Як і ходити без феньок.
Мені ж треба буде комусь розказувать,
Який все ж таки урод
(пардон за відвертість)
Був лорд Альфред Дуглас,
І що єдине, що мені в ньому подобається,
Це стьобне оксфордське прізвисько…
Треба ж буде комусь дарувати
намиста із мушель,
З кимось хором співати
вагантських пісень,
Чиїсь вірші класти на музику,
Щоб їх слухали сині-сині
жовтневі сутінки…
Бо колись я поїду звідси,
Затуляючи душу зеленим ім’ям
Свого давньогрецького бога.
Колись я поїду звідси
І буду жити в мансарді…
«Во французской стороне,
На чужой планете»…

ЦУКОРНИЦЯ

Білий пил. Дайте снігу!
В моїй цукорниці нема головного – цукру.
Тільки солодкий зоряний пил
По стінках розкиданий,
Мов білизна у темній кімнаті.
Я боюся виходити з дому.
Не знаю, чому.
Дивно мені.
А вночі, коли засинаю
У підніжжя червоних літер,
Я відчуваю, що Башлачов був правий:
Любов іде горлом,
Вона просто йде із глибин,
De profundis,
І виходить крізь очі і ніздрі
Так, як із голови вилітають думки,
Любов видихається разом із синім літнім повітрям
На сині літні простирадла
І летить туди, куди ти її направиш,
Туди, де небо таке саме, як тут,
Бо ти ж знаєш: небо буває різне.
А цукру не вистачає, щоб наситити
Душу,
Щоб слова і руки стали терпкі і солодкі,
Цукру не вистачає –
І добираєш книжками,
Хоча в них, бува, забагато вина.
Це вино настільки солодке,
Що хочеться вмерти,
Але обов’язково треба дожити
Хоча б до осені:
Восени все знов буде добре
І цукор не знадобиться,
Бо небо впаде і позолотить руки і вії.
А я хочу стати метеликом,
Жити між сторінок книжкових,
Спати між теплих літер…
В «Бестіарії» Аполлінера
Найдикішою буду тваринкою –
Читачем.
Візьму за руку свою тінь,
І підемо –
Сіроокі веселі язичники –
Спати і слухати,
Як любов іде
Горлом.

ОБЕРНЕННЯ

Домінантовий септакорд

Скільки років тобі,
Волхве?
Скільки сонць на тебе дивилось,
Скільки місяців впало довірливо
У жорсткі твої, темні долоні?
Твої лілії пахнуть снігом.
Слова – важко дихають
Сходом.
А я буду співати небу і літу,
Якому, до речі, байдуже,
І вишні, холодні-холодні,
Слухатимуть мої співи.
Але ти, якщо хочеш почути
Або ж просто слухати –
Так, як слухають зорі,
Коли вони падають
І дзвенять на вітру тихенько,
Ти – слухай мене,
Бо хочу сказати…
Проживи це життя, проспівай його,
Мов короткий вогненний вірш,
Мов той монолог останній,
Той, найболючіший,
Найщасливіший…
А я буду кричати в небо,
По-квітневому щиро відкрите:
«JE! SUIS! MA-LA-DE!
Completement... »
А ти – проживи це життя,
Це заквітчане небо,
Мов хоку.
Соковите, вишневеє хоку
З гострим смаком
Крові. Чи…
Вітру?

Домінантовий квінтсекстакорд

Я закриваю шлюзи,
Задраїти люки! Ідемо на Північ.
Я зачиняю двері,
Вишні танцюють у вікнах.
Я буду вітром,
Що пройде повз тебе
В солоних і вітряних сутінках
В татарському візерунку
Ялтинських вулиць.
У білому камені Херсонеса
Спить грецьке ледачеє сонце,
І на його чорних жорстких віях
Запеклась золотая сіль…
А я закриваю шлюзи,
І вишні танцюють танго.
Глинянеє серце світу
Тремтить на шовковій нитці.
На вустах запеклося небо –
Осінняя жовта пісня
З солодкою кров’ю кленів…
Я закриваю шлюзи,
І крізь задраєну душу
Тече солодке-солодке
Травневе повітря.
Я закриваю шлюзи:
Я вітер, і мені байдуже,
Байдуже, чуєш, мон шер?

Домінантовий терцквартакорд

Сонце – жорстокий лендлорд.
Коси його янтарні,
Широкий і довгий багряним вишитий плащ
І очі – вогненно-сині,
Смішливі – у мого лендлорда.
Я від нього ховаю очі,
Затуляю сухими руками
Бліде ластате обличчя.
Я ховаюсь від нього по скелях,
І жовті вінки сплітає шотландський дрік,
Дарує сірі шиті золотом сукні
Гір світлооким дівам.
А вони співають йому
Холодних, зимових пісень,
Прикрашають їх тьмяним склом флейт,
Тьмяним, мов їх волосся,
Холодним, мов руки їх…
А я ховаюсь по скелях,
А лендлорд мене наздоганяє,
Я боюся його очей,
Гарячих, нестерпно-синіх,
І намисто на мідній шиї
Погрозливо-мідно бряжчить,
І руни на ньому випалені
Гарячі…
Танцює мертвеє листя,
Завмирає ламко в волоссі.
Воно теж не любить лендлорда,
Що зрадив його – у жовтні.
А листя співає…
Тече його грузлий голос,
І руни всміхаються мідно,
І тьмяне північне море
Пливе в мавританські кубки.
А листя танцює…
І, сидячи в своїх скелях,
Тікаючи від лендлорда,
Знаєш, я розумію:
Мертві вміють танцювати.
Іноді навіть краще за живих.

Домінантовий секундакорд

Весна мені плутає карти.
В неї швидка і нервова усмішка,
І серце, схоже на голуба:
Біле і полохливе.
Вона замість осінньої скрипки,
Замість зимової флейти
Приносить змерзлим і втомленим горам
Зелену електрогітару.
І коли чуєш її,
Відчуваєш, як в грудях
Прокидається той самий голуб
І нервово шукає неба.
А я не люблю Весну.
Під чорним паралоном моїх навушників
Б’ється несамовитеє серце
Скрипок –
Старий добрий Вейтс
Самозабутньо з’їжджає з глузду,
Так радісно, що морозом
Стягує шкіру.
Сентиментальний ахматівський ямб
Хворобливим диктує шепотом
Весна,
Яку я не люблю.
А бузок означає, що ми дочекались
Травня.
А весна – це час, коли ламаються почерк
І випрацювана за рік
(академічний) ідеологія.
А в бузку живе веселий золотий
Змій,
І очі в нього зелені.

Александр МУХАРЕВ

ЕВРОПЕЙСКИЙ СЕКС

Пока летел над каймою леса
Успел прочесть «исследования украинского секса»
И принять содержание на собственный счёт.
Ай да писатель с детским умом,
Бьётся о стену иллюзии лбом –
Опять попал в лабиринт ошибок и выводов скорых,
Не по тебе видно шапка небес!
Ты в самолёте заразился солипсизмом. Но может быть, горы,
Что возникнут через несколько минут, отшибут память
И забудешь ты не только украинский, но и европейский секс.

ПИАР ДЛЯ СВОИХ

Пиар для своих на зелёном проспекте и Фрунзенской Набережной –
Данила Давыдов поднимает руку и восклицает: «За нашу победу!»
Данила Файзов кокетливо жмётся – защитник обиженных поэтесс и книги продаёт.
Настин кивает бегло, ухожу. Время истекло. Еду
К автору романа «Господин Гексоген»
В западни взоров попадаю и падаю в тени космических сцен.


Симпатичная женщина в купе. И я, и она поселились в небольшом, уютном пространстве вагонной секции раньше двух других пассажиров, пришедших почти нос к носу к моменту, когда поезд принялся отчаливать от киевского вокзала. Несколько раз мы столкнулись с дамой на мелочах: я подал ей билет, чтобы она лишний раз не сходила с верхней полки, где удобно легла к столику, и ласково глядел на неё, когда та закрыла глаза. Утром Татьяна Ивановна поинтересовалась, – где и кем я работаю? Сказал, что в разных журналах, но мечтаю переехать в столицу. Она сказала, что родом из Одессы, но недавно осела в Киеве, работает генеральным директором организации «Майбах, ЛТД», а в Днепропетровске у неё выступления – пригласила посетить семинар, завтра к вечеру надо ей позвонить. Я замешкался с вещами на выходе, а Таня легко и ловко, как бабочка упорхнула к встречавшему с цветами мужчине, передала ему свой багаж и скрылась за углом.

ЖЕНЩИНЫ НУЖНЫ!

От алкоголя или наркотиков покраснела, как арбузная долька.
Вечно на трассе дежурит, словно вкрадчивый манекен.
Проходили сквозь неё легионы. Графоман стихов не настрочит столько… -
Пьяных лавочников, обозной сволочи, заборной шпаны. Когда и кем,
Какою несправедливой любовью она подвешена на крюк слепого зла?
Каждую ночь вредит обществу и здоровью. Наверное, с ума давно сошла?
Был фильм снят о ней, видели в Европейском Союзе. И поминали классика, что мол:
«Широк-то человек, а надо б сузить…», поставить в рамки этот самый пол.
А баба всё клиента караулит.
И мимо все движения и сны
Её бы на войну, под бомбы, мины, пули.
Остановила бы коня. Для того женщины здесь нужны!

ЭЛЕКТРОННАЯ БУТЫЛКА

В электронной бутылке тексты храню –
Из океана лет они выплывут сухими.
Печаль покинет. Беды сгорят на корню.
Благосклонны и волны судьбы, и стихии.
Жизнь короче и тише воробьиного писка –
Пью любви поэзию из бутылки. Вечность близка.


Очень интересный фильм – «Сезон фотографий» о девочке, которая вступила в связь со Всевышним посредством одухотворения букв, она ощущала слова живыми сгустками Божественного дыхания и неизменно побеждала во всех конкурсах по знанию орфографии: от районных и штатных, а общенациональный осознано «завалила», дабы не травмировать дополнительно психику матери, оказавшейся в стенах больницы для душевнобольных. Первоклассные актёры первого плана – Ричард Гир и Жюльет Бинош великолепно играют, ни малейшего сбоя и никакой пустоты в кадре, всё пространство ленты заполнено действием и философским содержанием. Позавчера на ночь, сквозь дрёму и зевания просматривал картину «Матадор», в главной роли – Пирс Броснан, много деталей потерял из-за сонного состояния, но в целом ощущение осталось позитивная, средняя продукция, отнюдь не плохая. А вот «Сириана» - вещица с длиннотами, политический триллер с подкопом на Иран, терпения вникать в него не было, картинка сама по себе ничего, но глобалистское послание этой работы отвращало, в общем, – режиссёр выполнил новое идеологическое задание министерства обороны США, привлёк на съёмку именитых артистов – Джорджа Клуни, Мэта Даймонда. На закуску ещё припас пять фильмов – все прошлогодние, типа нормальные, на ближайшую неделю дефицита со зрелищами не будет.

КАЖДЫЙ ФИЛЬМ

Под каждый фильм запущен сайт.
В какой-то мультивселенной кино:
«Держи дистанцию», «Пила», третьего «Брата» снимать
Планируют. Собираются давно.
И копируем диски слепо,
Гасим очи, любовь не храним –
Впечатлениями богаты, как апрельское небо
Взлетаем над реальностью, а вместо слов – дым.

ОБОРМОТ

Силы ужаса подступили к сердцу
Вибрирует мобильный телефон в кармане
Покорил человек виртуальную вселенную
Не один ещё раз обманет.
Ибо задним числом ведёт побед счёт
А в натуре только бестолочь и обормот.

СИНИЕ ЛИЦА

Синие лица, бело-голубые.
Что им снится? Немного тупые –
Брифинги. Зелёная пора, ржавый град.
И проснуться они не спешат. Не хотят.
По примеру Эстонии будут память ломать –
И спросонья ругаться: «Эх, вашу мать!»
Пусть же спят белые, голубые и синие лица –
Ведь капусты наелись изрядно.
Когда-нибудь их дело во сне растворится –
Устаканится жизнь. Будет опасно и складно.

 

Светлана ШЕВЧУК

ЧТО СПРЯТАНО НА ДНЕ КОЛОДЦА

Они абсолютно не подходили друг другу. Английский костюм – она; потертые джинсы, серёжка в ухе – он. Они и познакомились-то потому, что не поняли друг друга. Он улыбнулся ей очаровательной штампованной улыбкой, как улыбался всем без разбора (обаянием надо пользоваться, как любым другим инструментом), а она попалась на крючок, решив, что эта улыбка – только для неё. Так и стояла оторопело, глядя в его яркие зелёные глаза, пока не вспомнила, зачем пришла в этот офис.
Вообще-то она разыскивала его шефа. Агентство, где она работала, только-только становилось на ноги, и ей пока приходилось быть дизайнером и рекламным агентом в одном лице. Секретарша, с волосами, негнущимися от частого использования перекиси, доброжелательно сообщила, что начальство уехало десять минут назад и неизвестно, когда вернётся.
Дизайнер и рекламный агент покосилась в сторону комнаты, куда сперва заглянула по ошибке. Задерживаться в офисе не было причин. Уехавшее начальство было обречено на заключение договора, хотело оно того или нет – ей понадобился повод вернуться сюда. Она вышла на улицу. Солнечные лучи отвесно падали вниз. Она чувствовала их горячую тяжесть. Что-то удерживало её. Она поняла, что не уйдёт отсюда, не познакомившись с этим улыбчивым зеленоглазым парнем, и вернулась обратно безо всякого повода.
Его улыбка была прежней, но взгляд стал вопросительным. Она что-то говорила? – она что-то говорила. Ни она, ни он толком не могли понять, что именно. Она злилась на себя за то, что косноязычна, и на него за то, что он запомнит её именно такой. Эмоции вырвались наружу жестами. Она неловко, а может быть, наоборот, очень ловко – у протестующего подсознания свои резоны, – взмахнула руками, отметая сказанное, заодно опрокинула чашку кофе на клавиатуру.
Он больше не улыбался. Она пережила настоящий шок.
– Это не я, – она повела себя, как ребёнок, которого взрослые застукали над осколками разбитой вазы.
– Это ты!
«Это ты!» – если отбросить его раздражение, выходило узнавание, выделение из «это они». Как бы там ни было, она познакомилась с ним. Жизнь любила её в тот день. Она уносила с собой нечто более ценное, чем договор об оказании рекламных услуг – имя парня с зелёными глазами и улыбку, приколоченную, точно гвоздями, выразительным «Это ты!» к её памяти.
Она заключила договор с его шефом, иначе и быть не могло. Теперь тот объяснял ей, чего он ждёт от рекламного агентства, которое она представляла, а она предлагала ему идеи, облечённые в картинки. У неё появилась возможность на легальных основаниях мешать парню с зелёными глазами работать. Она всегда приходила на полчаса раньше назначенного ей времени, вздыхала: «Опять твой шеф опаздывает», – рассеянно рисовала узоры на документах, оказавшихся в опасной близости от её рук, и по-рысьи отслеживала скольжение мысли по его лицу – рад ли он её видеть? Он предусмотрительно отодвигал от неё бьющиеся предметы, ненавязчиво отбирал ручку и снисходительно объяснял ей элементарные вещи:
– Телефон существует для того, чтобы не тратить напрасно время. Звонишь – и выясняешь, на месте шеф или нет.
И не понимал других элементарных вещей. Она не стремилась экономить своё время. Она претендовала на его время, а с телефонным звонком теряла эту возможность.
Его шеф остался доволен результатами их сотрудничества: многочисленные пожелания сжато, ярко и в доступной пониманию форме были выражены символами, связанными у потребителя с надёжностью и качеством. Она тоже была довольна: её труд был оценен и хорошо оплачен.
Она зашла в соседнюю комнату узнать, что приобрела помимо выполненной работы. На стуле лежали женская сумочка и зонтик весёленькой расцветки. Сумочка была миниатюрная, дорогая и модная. Её собственная сумка была гораздо практичнее, в два раза вместительнее, проще в дизайне, без обилия блестящей фурнитуры. Некто с зелёными глазами не улыбался, выглядел озабоченным. Хозяйка сумочки могла появиться с минуты на минуту. Она поняла, что проиграет, если это произойдёт, ведь у неё не было права метить своими вещами его территорию.
Уйти оказалось проще, чем не вернуться. Это была зависимость, как острое желание закурить: главное – вытерпеть те первые несколько минут, пока тяга к сигарете не ослабнет. Она сидела в офисе и держалась за край своего письменного стола обеими руками, чтобы не вскочить и не побежать к нему с непричёсанными чувствами. В обеденный перерыв, не доверяя себе, – ноги слишком хорошо знали дорогу: крохотный дворик, железная дверь с кодовым замком, по лестнице на второй этаж, поздороваться с секретаршей, небрежно сказать ему, что пробегала мимо и решила зайти поболтать, невооружённым взглядом будет видно, какое это «мимо» – она шла в противоположную сторону.
Он скоро обнаружил, что вокруг него слишком тихо, не падают предметы, никто не рисует на его бумагах. Ему стало неуютно в образовавшейся пустоте, и он ей позвонил.
– Появляйся, – перечеркнул одним словом сумочку, разноцветный зонтик и отменил походы в противоположную сторону.
Из офисов они перебрались в парки, бары, кафе. Сменялись только декорации. Они везде одновременно забрасывали друг друга словами, старались быть услышанными и повышали голоса, умудряясь в сплетение своих повестей вставлять её противотанковое: «так нельзя» и его обесцвечивающее «а так скучно». Утверждают, человек во сне усваивает информацию помимо сознания. Оба недоумевали – откуда у них появилось ощущение, будто они давно знакомы, когда из всего сказанного помнили лишь две оценки: «так нельзя» и «а так скучно».
– Почему ты так часто говоришь «нельзя»? – он не признавал ограничений.
– Отчего тебе постоянно скучно? – она с недоверием относилась ко всему непостоянному.
– Всегда одно и тоже. Заранее знаешь, что будет дальше.
В её глазах застыло ожидание: когда же наступит это «дальше»? Несмотря на свою ленивую грацию сытого кота, равнодушно наблюдающего за полузадушенной мышью, он как-то неловко ткнулся губами в уголок её рта.
Потом появились ключи от квартиры его друга, где не живут, а бывают. Солнце, не задерживаемое отсутствующими на окнах занавесками, шарило лучами по размытым акварелям, развешанным на стенах; на полу – подушки от кресел; ни простыни, ни одеяла, единственный источник тепла – обнажённое тело. Комната наполнялась эхом поцелуев, ритмом движения и словами без смысла.
– Я совсем не знаю, что у тебя внутри, – однажды сказала она.
– А что у меня внутри? Лёгкие, сердце, печень. Вот яблоко ем. Яблоко у меня внутри, – удивился он, почему вдруг она начала подобные разговоры.
Не вдруг, не вдруг – она искала стабильности среди чашек из-под кофе, стоявших на полу, среди сквозняков, по направлениям которых можно изучать розу ветров. Вот он сидит, Адам в раю, ест яблоко, и ничто его не удерживает в этой комнате. Здесь не за что зацепиться, чтобы не унесло в разные стороны, только друг за друга.
– А ты не знаешь, что у меня внутри, – гнула она свою линию.
– Не знаю, – подтвердил он, не выказывая ни малейшего беспокойства по этому поводу.
Она рисковала наскучить ему в застывшей форме ни к чему не ведущих отношений и рисковала оттолкнуть его своей инициативностью. И в этом риске не было ничего благородного.
– Почему бы нам не попробовать жить вместе.
– Вместе? – он перестал есть яблоко.
– Вместе. Должны же мы как-то лучше узнать друг друга.
Одно «Вместе» перекрывало другое, удваивало слоги.
– Женская логика.
Они обосновались здесь же, среди подушек от кресел. В комнате появились дорожная сумка с её вещами и его телевизор.
Раньше было время только для любви. Теперь появилось время, чтобы остервенело звенеть ложками и чашками в мойке. Общее пространство оказалось тесным для двоих, куда ни посмотришь – натыкаешься на взгляд или полное мусорное ведро. Наступили вечера, напитанные безмолвием. Это была не умиротворённая тишина взаимопонимания, а напряжение, вибрировавшее в воздухе. Им надо было о чём-то говорить. Она не хотела показаться глупой и несла всякую чушь. Он с жалостью наблюдал за её суетливостью. Она боялась, что ему станет скучно, и заполняла пространство звуками неестественно весёлого голоса. Её навязчивость вызывала у него тоску. Всё казалось наигранным, насквозь фальшивым. Даже то, как она расставляла тарелки, раздражало.
– Семейный ужас, – характеристика сложившейся ситуации приобрела у него законченную и лаконичную форму.
Она, испытывая чувство вины за то, что не клеилось, не сходилось, затравленно посмотрела на него.
– Я хотел сказать «ужин», – он не стал добивать лежачего.
В каком-то озлоблении они удерживались рядом, устроив друг другу школу выживания. Проиграет тот, кто первый сорвётся.
Оказалось, он не всегда улыбался. Она не понимала его. Не может человек, которому свойственно улыбаться, без причины стать хмурым. Причина – в ней? Выходит, улыбка была для его друзей, возможно, для сумочки и зонтика, а для неё – замкнутое выражение лица, отбывание повинности. Ей важно было знать, как он к ней относится, иначе зачем находиться в этой комнате, где вместо мебели – акварели, в которые она смотрелась, будто в зеркала. Она не понимала молчания. Ей нужна была его эмоция. Любая. Лишь бы знать, что он хоть как-то реагирует на неё.
– Ты ничего не чувствуешь. Тебе всё равно: есть я или нет, – эмоции пока были только у неё.
– Ты есть, – ответил он.
– И что? Если я уйду, ты даже не заметишь.
– Избави меня, Боже, от больших чувств.
Они странно расставляли ударения, но их молитва была услышана.
Она хотела продавать людям иллюзии: красоту и силу, которые обещало обладание вещами и которые на самом деле всегда оставались при вещах. Она предлагала не шифон, а его прозрачность; не диван, а предвкушение комфорта; не тренажёры, а надежду, что купивший их станет таким же, как атлеты с обложек спортивных журналов. Ей нужна была тишина. Не беззвучье, напитанное грозой, а разрежённость атмосферы, чтобы услышать смех ангелов, видящих другую сторону вещей. Он был человек из материального мира и боялся тишины.
Вроде бы они оба стремились к одной цели – сосредоточенности. Он, переключая каналы телевизора, ловил слова, фразы, кадры и раскладывал их по сюжетам, которые удерживал в памяти, как раскрытые папки на столе. А ей никак не удавалось собраться с мыслями. Образы разлетались быстрее, чем переключались каналы. И когда ей стало ясно, что она уже ничего не придумает, – выключила телевизор. Пауза длилась несколько секунд. Он ушёл на кухню, включил радио. Она некоторое время прислушивалась к музыке – без слов, без мыслей накапливала заряд энергии для взрыва, выбирая мелодию, которую оборвёт. Она вошла в кухню и выключила радио. Вернувшись в комнату, она прислушивалась к тому, что творится в кухне – он налил воду в чайник, щёлкнул ручкой конфорки, зажёг спичку, закрыл дверь – совсем ничего не слышно. Она пошла на кухню. Его недоумённый взгляд смог бы остановить самосвал. В наступившей тишине было слышно, как движется секундная стрелка настенных часов.
– Ты мне мешаешь.
– Это не я тебе мешаю. Мы друг другу мешаем, – объяснил он ей и ушёл.
Куда? К друзьям, к сумочке. Туда, где он не мешал. Она бросила карандаш и стала собирать вещи. Как долго можно собирать дорожную сумку? Она провела в сборах весь вечер, а когда ей надоело укладывать платья в сумку и вытряхивать их на пол – села у двери, подперев щёки кулаками, слушать шаги на лестнице.
Оба, решительно настроенные, стояли по разные стороны двери. Она – с сумкой наперевес. Ключ с лязгом врезался в замок. Он хотел, чтобы она услышала, как он возвращается, и каждое его движение было вымерено и рассчитано. Вот сейчас он войдёт, и его шаги покажутся точками в конце предложения. Она приготовилась к старту и выстрелила, как только он показался на пороге:
– Я так больше не могу.
Он не стал останавливать её и отбирать сумку, как она планировала. Ей пришлось спускаться.
– Без тебя мне будет гораздо лучше, – запоздало крикнул он ей вслед, свесившись с перил.
Она хлопнула дверью в подъезд, отсекая первую половину фразы.
– И остатков великих идей под ногами не будет, – мстительно злорадствовал он.
Великими идеями она называла клочья бумаги с её записями. Набросает что-нибудь – изорвёт. Она усыпала ими, как снегом, всю квартиру. Их можно было найти даже под подушками от кресел и в сахарнице. Он тихо бесился и терпел. Теперь она незримо присутствовала обрывками своих записей, а он долго и путано что-то объяснял клочьям бумаги.
Он выдержал без неё неделю.
– Я согласен на обрывки бумажек, – пришёл он с повинной.
Они не возвращались к прежней ссоре. Но с завидным постоянством каждый раз находили новую шероховатость в своих отношениях.
– Люди не могут жить без вещей, – втолковывала она.
– Ну, скажи: «так нельзя», – ёрничал он.
– Так нельзя. Зимой будет холодно на подушках от кресел.
– Наши отношения не дотянут до зимы, – с удовольствием
прогнозировал он.
– Ну, скажи: «мне скучно», – она могла быть не менее ироничной.
– Мне скучно. Надоели эти «мы», «нам». Человек должен быть свободным.
– Я тебя не держу.
Она не хотела участвовать в его борьбе за свободу, а он искал угнетателя, чтобы причины поднимать восстание были налицо. Она рвала в клочья чистый, не исписанный «великими идеями» лист бумаги и возмутительным образом не реагировала на его лозунги. Пришлось переходить к решительным действиям без кризиса верхов. Революция вышла какая-то вялая.
– Я ухожу.
– Уходи.
– Я не вернусь, – объяснил он на всякий случай, если она вдруг не поняла.
В пустой комнате удивительно избирательное эхо.
– Я надеюсь, – выкрикнула она ему вслед.
Свободный человек вернулся в пустую квартиру. Его встретил нежилой запах – ничего индивидуального, пыль и застоявшийся воздух непроветриваемого помещения и ещё что-то, из прежней жизни хозяина квартиры, забившееся в швы подушек от кресел. Он обошёл комнату в поисках забытых вещей. Когда что-нибудь оставляют – обязательно возвращаются. Ничего. Холодильник на кухне выключен. Кофе и чай закончились. На полках шкафчика остались только сахар и соль. У него появился повод выйти из квартиры по делу, а не просто уйти. Он пошёл в магазин покупать кофе.
Времени хватило как раз, чтобы сочинить речь. Речь вышла хорошая, общий смысл сводился к тому, что свободные люди не должны задавать друг другу вопросы и опускаться до выяснения отношений. Он стоял с пакетом кофе в руках возле кассы. Кофе надо было куда-то отнести – туда, где его могут сварить и, если повезёт, выслушают речь.
Поднимаясь по ступенькам, он повторял заготовленные слова, чтобы не передумать и не уйти.
У него было преимущество перед ней. Он знал, что сейчас увидит её, она – нет. Конечно, ей было интересно, кто пришёл. Она открыла дверь. Он вошёл без приглашения. В тот момент она вообще была не в состоянии произнести что-либо – просто посторонилась, давая ему войти.
– Всегда можно всё исправить. Начать с нуля, – сказал он.– Главное, не задавать друг другу вопросов.
Это было слишком много для неё. Она не хотела его слушать. Его появление требовало какого-то осмысления. Не имея возможности привести в порядок мысли, она заметалась по комнате, наводя порядок в вещах – закрывала и открывала дверцы шкафов, дотрагивалась до драпировок и передвигала книги, добиваясь, чтобы они встали в идеальный ряд.
– Всегда можно всё исправить. Начать с нуля. Главное, не задавать друг другу вопросов. Неважно, где был человек, что он делал…
В этом она почувствовала какую-то смутную опасность. Они оба старались делать вид, что если он и уходил, то всего лишь на полчаса за пачкой кофе. Зачем тогда что-то исправлять? А если согласиться с тем, что всё можно исправить, то никак не выходило соединить пачкой кофе два времени – когда он ушёл и когда он вернулся. Возникали вопросы – где был человек и что он делал?
– Мне всегда на день рождения дарят всякую дрянь, будто нарочно выбирают то, что мне не нужно – сказала она, – статуэтки.
Оставалось надеяться, что она ничего случайно не разобьёт.
– Всегда можно всё исправить, – терпеливо повторил он.
– И ещё я ненавижу декоративные свечи, – перебила она его.
Они со страхом подумали, что не понимают друг друга. Ему бы сейчас повернуться и уйти. А ей бы швырнуть ему вслед пачку кофе, чтобы её содержимое рассыпалось с приятным стуком. И в комнате появился бы запах кофейных зёрен, как запах примирения или ссоры – смотря с чем ассоциировать.
Вместо этого она достала свою дорожную сумку. А он мирно, чтобы чем-нибудь заняться, пока она собирает вещи, крутил ручку кофемолки. Зёрна дробились в мельнице. Кофейный аромат всё-таки появился. Оба знали, что поссорятся снова…
Они обречённо мирились и отчаянно, надеясь, что этот раз последний, ссорились, и никак не могли понять, почему окончательно не расстанутся и что удерживает их вместе.
В глубине подсознаний сияли неоновые буквы, точно звёзды, видимые днём со дна колодца: Это ты. Появляйся. Вместе. Семейный ужас. Избави меня, Боже, от больших чувств. Ты мне мешаешь. Не могу без тебя. Я вернусь. Я надеюсь. Всегда можно всё исправить.

 

Павел ГОЛЬДИН

* * *

Красавица в дорогу собирала
растерянного мужа – перерыла
шкафы и чемоданы; вдруг нашла
нечеткий фотоснимок – и завыла,
как будто никогда и не жила, –
и вспомнила: пришел с работы,
говорит, меня соседский Шарик укусил…

* * *

…воздух над нами
весь пузырями пошел, скукожился, лопаться стал;
в дыры посыпались голуби и тараканы,
белки, цикады, жуки, ястребы, мыши, сверчки;
я испугался, а он смеется: не бойся, пощупай;
выгнулось небо губой, рыскает красный язык…

Настенька

Настенька рассказывала:
она получила единицу по этикету:
вместо того чтобы сделать реверанс,
склонить голову и тихо прощебетать по-французски:
«Батюшка изволили скончаться апоплексическим ударом»
(будто отправился поездом и третьего дня прибудет к намеченной цели),
вбежала в класс, плакала, кричала: «Папа умер! Папа!»
(у нее прекрасное образование;
она выговаривает с очаровательным акцентом:
«Решением революционного трибунала…»)

Ялта

Лошадью сделался очень хороший
менеджер с длинной лоснящейся шеей

Среди магнолий жил инжир
он был ходок и дебошир

Возле дома холм с кулями
в них клубника и салями

Мокрый кот на набережной
ест ставриду, криво зашитую сбоку

Город и окрестности

Человек макает штрудель в кофе,
Проливает кофе на штаны.
Налетели лебеди большие
На него с обратной стороны.

Ударом крыла лебедь
Легко ломает руку
Любознательной
Пятикурснице.

© "СТЫХ", тексты, 2007

Возврат