|
Импровизация на тему… отсутствие которой, в принципе, тоже не ограничит наше воображение… да, кстати, в тональности до мажор
* * *
- Так… хорошо. А где этот барабанщик?… Скоро придет?… Ладно, ждем… но только пять минут.
Так начинается почти каждый вечер. Мы собираемся вместе в маленьком зале, чтобы оттянуться после бесполезных усилий по протиранию наших денежных и не очень денежных рабочих мест. Мы распаковываем свои инструменты… Рояль… контрабас… гитара… труба… настраиваем их, переговариваясь о каких-то мелочах, травим анекдоты, смеемся и ворчим. Эти нестройные звуки вносят в наше воображение, на стеклянных подносах сумрака, жажду, настоящую жадность истосковавшегося по глотку чистой воды организма.
Мы знаем, как настроить себя и этот зал, как подготовить к музыке старого бородатого сторожа, в бытность свою пропускавшего стаканчик-другой, то с Дюком Эллингтоном, то с Диланом Томасом, то с Джоном Фолкнером.
- Ну, где этот лабух?… Где его носит нелегкая?
- Дела… Позвони ему на мобилку.
- Подождем еще.
Стекаются наши немногие, но постоянные зрители. Стекаются, как капли по грубым стенкам стакана с нестерпимо холодной, ледяной водой. Ладони холодеют от волнения и предвкушения. Каждый раз, вот так, волнуешься перед началом… Хотя, да - всё в этой жизни впервые.
- Ждем.
Мы начнем со стандартных тем. Пусть банально и наигранно, но как это прекрасно - коснуться мелодий, выдержанных временем, своей рукой. Сбацать блюз "Ил Миссисипи" или "Жестяная крыша", "Настроение индиго" или "Звездная пыль". Каждый из нас внесет в знакомый ритм сокращение своих сердечных мышц и скорость движения своей артериальной крови.
А потом импровизация.
О дожде, о метро, о капустном салате, о дереве под названием "кизил", о самолете "Боинг-747", об осени, о трех баксах в кармане, а может и о миллионе, о газетных заголовках, о 68-м годе, о фламенко, о бессоннице, об угрозе наводнения, о бессилии, о заключении контракта с фирмой "Роллс-Ройс", о детских снах, о реке Ангара, о книге "Домашнее виноделие", о стихах, об убийствах на почве ревности, о тайге и пустынях, о городе Марракеш, о лингвистическом происхождении слова "дурак", о йоге, о буддистской архитектуре, о…
- Наконец-то… Сеня, ты как всегда.
- Да ладно вам…
- Ну, хорошо… Готовы?… Поехали. Раз-два. Раз-два-три!
"Новый мост"
Артем КРИВОХАТ
***
Я человек последних предрасудков.
Не занимая денег на приколы,
живу по мере измененья в сутках
лишь снами и рекламой "Кока-колы".
Немного упиваюсь постоянством,
немного беспокойством и бесстыдством.
Я космополитичен, но без пьянства,
националистичен, но без свинства.
В поэзии люблю Аполлинера.
Зачитываюсь Уитменом и Блоком
и, кажется, в себя немного веря,
стихослагаю время понемногу.
Живу не так чтоб хорошо, но в общем
неплохо. Откровений не избегнув,
пишу все рассудительней и проще
о таинстве подтаявшего снега.
Но, все же, разобщая и теряя,
забочусь не о том, о чем хотелось.
Стараюсь, но бываю чаще с краю
какого-нибудь времени и дела.
Я человек последних положений
и, ощущая шаткость под ногами,
живу, по мере головокруженья,
лишь снами и прозрачными стихами.
Мне этого хватает с головою.
Но, что-то все же недопонимая,
я цену увеличиваю вдвое,
чтоб радоваться, даром отдавая.
Я человек последних недостатков
и, чувствуя обыденность и скуку,
слагаю полномочия в тетрадку
словами, неподвластными уюту.
Марина ШКОЛА
Почему он стал тем,
кем он есть
Твоя звезда, как медные монеты,
Роняет слабый, еле видный свет.
Ее зеленый отблеск - окись меди,
И это длится очень много лет.
Другие светят ярче и надежней,
Указывая путь в покой, в уют,
Но веришь ты в свою, и ты живешь с ней
Так, как с болезнью хроники живут.
Твоей звезде гореть не так уж долго.
Монеты протираются до дыр.
В их отсветах ни радости, ни толка.
Погаснут - даже не заметит мир.
Зато тебе заметно станет легче -
Пусть гаснет, ты же первый будешь рад!
Но ты со вздохом опускаешь плечи
И снова к небу поднимаешь взгляд.
Зачем? Окстись, глупец, она же душит!
Она страшнее адского огня.
Тебе б шептать "Спасите мою душу",
А ты твердишь: "Не трогайте меня".
Тебя попробуй переубеди.
Таких, как ты расстреливать вернее,
Чтоб от звезды спасти, как от беды.
Но, жаль, в людей стрелять я не умею.
Так что не буду тратить дальше слов,
Займусь уборкой, стиркою, обедом…
Твоя звезда - звезда кошмарных снов
И жуткой яви. Будь ей вечно предан!
Алексей ЛОЗА
***
Вдруг меня разбудили сомненья…
Может быть на пороге весны
Ты придешь ко мне в 5, в воскресенье,
И глаза твои будут честны.
Я, наверное, тот, для которого
Очень важны пустые слова.
Ведь у нас будет все очень здорово
Может месяц, а может быть два.
И ты будешь во всем обеспечена.
Я ручаюсь за каждый грош.
Но потом ты уйдешь незамеченной
И с любовью моею возьмешь
Пылесос... Телефон с холодильником…
Гарнитур... телевизор… диван,
Два паласа… четыре напильника
И картину "Идет караван"…
Занавески, гардины, три бублика,
Пеленгатор, сервиз… массажер,
Пару вилок… и знамя Республики,
Увертюру… мою… "Ля мажор"…
Саблю Жукова, лапти Арсеньева,
Два эскиза Голанских высот,
Маску клоуна… книжку Иртеньева,
И заначку… рублей на пятьсот…
Серебро… пианино… подсвечники,
Установку "Домашний загар",
Документы… бальзам для кишечника,
Кимоно… портмоне… портсигар…
И к моей, не боюсь это, радости
Ты прихватишь духи от "Диор",
Упаковку "Восточные сладости"
И ротвейлера - суку (призер).
Твоего не избегнет внимания
Ни одна мелочь в этом дому.
Мне останутся воспоминания
Да любимая книжка "Муму".
2000
Федор ДАЛЕЦКИЙ
Осенний август
Разве осень, это плохо?
Разве дождик, это скушно?
Кто причина тяжких вздохов?
Кто склоняется послушно?
Посмотри - узоры капель
В дымном воздухе повисли,
На траве и крышах скатерть
И на августовских листьях.
На дворе туман и сырость,
На столе бутылка пива.
И придется мне на милость
Сдаться августу красиво.
Глупо и меланхолично
Дождь зеленый барабанит.
Мне вести себя прилично
И умильно подобает,
И в минорном настроенье
У окна сидеть день целый,
И царапать в утешенье
Чепухою листик белый.
***
Почему-то стихи я пишу лишь тогда,
Когда бреднем меня зацепляет беда.
Впрочем, может, беда - это так, чересчур,
В общем, может, тоска и скандалов сумбур.
В общем, может быть, злость, и злорадство, и
зуд
Для стихов - вместе с водкой - мне пищу дают,
И тогда я кропаю, сдыхая с тоски,
Почему-то не смысл, посему-то стихи
А когда все проходит (бывает и так).
А когда я пинком разгоняю собак,
Забываю я тотчас рифмованный слог
И замасленных слов надеваю сапог.
1999
Светлана ГОНЧАРОВА
Из цикла
"Стихи на сон грядущий и не только стихи"
***
Лес затих в ожиданье рассвета.
Ни движения, ни ветерка,
только слышно как капает где-то,
тает теплый туман с куста.
Только, чувствуя приближенье
дня, в лесу начинается жизнь
и не слышно приходит в движенье
дирижабль лесной души.
***
Конфеты, сорванные с елки,
заманчивей и слаще всех.
Их охраняет ночь, иголки
и белый-белый ватный снег.
Их не достать вот так - руками.
К ним тянутся издалека
и лакомятся за дверями,
не выдавая Рождества.
Эмма
СИНИЦА
Счастье
Я сходила с ума, но, увы, до конца не сходила.
Я наладила выпуск дешевеньких
презервативов.
Заработала семьдесят тысяч. Но этого мало,
что бы даже свихнуться. Тонула и выплывала.
Поменяла судьбу. Но и там все без толку
вертелось.
торговала бензином, оружием, собственным
телом
Заработала два миллиона четыреста тысяч,
если вычесть себя и рассудок свой, к дьяволу,
вычесть,
если вычесть дожди и зонты, если
вычесть рожденье
пузырьков на поверхности водной,
пустой и осенней,
если вычесть промокшие вещи, и сушку,
и глажку,
если вычесть одну на двоих, лишь,
сухую рубашку,
если вычесть всю ночь до утра, если
вычесть и вычесть…
Остается сто пять миллионов
четырнадцать тысяч
и стремленье к тому идеальному
теплому миру,
где с ума я сходила…
Нина НИКИФОРОВА
Я не могу отбросить как пустую
Уверенность, безумию сродни,
Что ведьмы в этом мире существуют.
Когда-то я была одной из них.
Мне ведом миг, когда неясной грусти
На смену ясность странная придёт -
Слагаясь из бесформенных
предчувствий,
Предвиденье вдруг форму обретёт.
Знать наперёд - мученье и блаженство.
Но как поверить в эфемерный дым?
И верх брало моё несовершенство,
Затаптывая чувства, как следы.
Как разуму осилить увлечённость
И выбрать путь в кипении страстей?
Невысказанных мыслей обречённость -
Как горе неродившихся детей.
Так больно память прошлое листает,
Мозг судорогой ноющей свело.
...И пыль покорно с потолка сметает
Утратившее силу помело
Сергей БОБРОВ
"Домбайский вальс"
1
- Неужели, это вы?… Удивительно - Юрий Визбор.
- Как видите. А с кем имею честь?
- Сергей… Мне очень приятно с вами познакомится… Но ведь вы…
- Да-да. Вы все потом поймете… Для этого здесь надо немного времени.
- Не понял.
- Вы помните как сюда попали?
- Нет.
- Ну, тогда я вам не буду рассказывать. Главное, что мы здесь.
- Пока мне нравится.
- Да, здесь неплохо… Кормят хорошо… Климат теплый… Природа прекрасная.
- Райское место?
- Ну, вы почти угадали… И почти ответили на свой вопрос…
- А вы давно здесь?
- Как раз с того времени, как … ну, в общем…
- Вы намекаете, что…
- Сергей, успокойтесь… все нормально… успокойтесь. Вы кто по призванию?
- В смысле?
- Художник, поэт, бард, химик?
- Наверное, поэт.
- Ну вот и пишите. Здесь созданы прекрасные условия для творчества. Пишите, пишите и еще раз пишите.
- О чем?
- О жизни.
- Хорошо… Я попробую.
- Вот и прекрасно. А завтра я познакомлю вас с интересными людьми… Вы будете потрясены.
- Так я должен гордиться, что попал сюда?
- B принципе, да… Хотя…
- Вот именно - хотя!
- Все! Идите спать. скоро отбой… Завтра вам нужны силы для новых впечатлений.
- Спокойной ночи.
2
- Подъем! Вставайте быстрее! В темпе! На зарядку… Давайте-давайте… Слышь, псих! Гитару положи… Подъем, говорю!…Ну, ты, старый козел, куда поперся?.. на зарядку… становись!
2000
Михаил ЧЕРЕМИСОВ
Енгибарову
Осень. Листья желтые. И если нет туч, то небо очень высокое. Когда же светит солнце, все краски на деревьях становятся необыкновенно яркими. В такие минуты вспоминается что-то далекое, но очень близкое тебе. Гуляя парком, в котором жгут кучи листьев, вспоминаешь, как в детстве с друзьями носились по траве и разметали в разные стороны опавшую листву, как любили прыгать с дерева на огромную кучу листьев, собранную школьниками на уроке труда.
Весело тогда было и все было просто, не то, что сейчас. Тогда было ясно, кто друг, а кто нет. Тогда было понятно, кого любишь, а кого нет. Куда же девается эта простота, когда человек становится взрослым?
Хотя бывают люди, которые только кажутся взрослыми. Просто им приходится маскироваться и делать вид, что они такие. Жаль, что этих хороших людей очень мало.
1996
Из цикла "Почему я вижу сны"
***
Обожаю праздники, на них я чувствую себя значительнее и раскованнее.
Часто, когда скука берет за горло, я сбрасываю с себя этот хлам, облачаюсь в черный, слепящий глаза смокинг и еду в оперу. Там всегда бывают большие люди.
Интересно после крадущегося ливня нежнейших музыкальных фраз, окунуться в сухой несмолкаемый разговор о падениях стоимостей акций, о кредитах, о ставках и процентах. Интересно порой завести разговор о наследстве со сверкающей дамой или пожилым господином. Я брожу по этому залу, наполненный страстною жаждой летать и петь. Я чувствую себя виновником торжества.
Ты только представь, я могу победителем подойти к тем осажденным столам и попросить:
- Господин министр, будьте добры, подайте вон тот салатик и… то, что рядом - такое красивое … благодарю… ваше здоровье.
Мы с достоинством приветствуем друг друга и, довольные собой, расходимся в разные стороны.
1998
***
На улицах я замечаю только хорошенькие ножки и сглаженные линии дорогих машин. Наблюдать за ними одно удовольствие.
Я жадно провожаю их, таких трогательных, наивных и вместе с тем таких недоступных и коварных. Я узнаю их в толпе и каждый раз повторяю сказочные имена: сладкое "рено", барбарисовый "порш", шоколадный "форд", тающий "ягуар". Какое чудо эти создания.
Когда какой-нибудь автомобиль притормаживает у тротуара, я чтобы потом рассказать, прихвастнув, тебе, заговариваю с водителем.
- Классная машина… Наверное мощная? Да?.. Я вам завидую - столько удобства, скорости… Но я тоже скоро куплю такую же… Не верите?… Правда-правда.
Но водитель молчит, не замечая меня - он курит дорогие сигареты, слушает громкую музыку и думает о своем. Я замолкаю и, чтобы надолго сохранить в памяти эти чудесные мгновения, глубоко вдыхаю аромат бензина, настоящей кожи и французских духов.
1998
Прогулки по большому городу
в поисках смысла.
Лу Рид и его альбомы
В 1996 году старый, но по-прежнему злобный Лу Рид выдал на гора еще один из нечастых в последние годы альбомов - Set the Twilight Reeling. Попробуем дать по возможности полный ответ на возникающий у подавляющего большинства читателей вопрос - чем таким особенным отличается эта работа, за что ей посвящается целая статья? И вообще, кто такой Лу Рид и с чем его едят?
Интернетовский сайт Лу Рида открывается словами Боба Эзрина: "Лу Рид - самый недооцененный из всех современных американских поэтов". Применительно к убогой отечественной культурной атмосфере эти слова можно бы было переиначить - "один из самых малоизвестных из всех неизвестных у нас поэтов, музыкантов, художников, артистов, внесших такой весомый вклад в искусство ХХ века, что их имена являются уже не именами, а символами, культурными ориентирами для всего цивилизованного человечества". Мы же, с повизгиванием кинувшись к сточным водам западной цивилизации, только теперь ощутили на вкус и запах, что это, собственно говоря, говно, и по традиционной русской привычке стали охаивать саму эту цивилизацию - "гамбургера и спрайта" - при этом забывая, что сами даже и не попытались познакомиться с ее реальными достижениями. Судить о культуре Запада (в том числе и о культуре поносимых сейчас на Руси "за бездуховность" США) по эрзац-продукции, предназначенной для быдла и быдлом же потребляемой, так же ошибочно, как судить об уме человека по цвету его мочи.
Русское общественное сознание долгое время боготворило именно "упаковку" Америки, яркую и пеструю, не удостаивая себя трудом заглянуть внутрь и увидеть настоящую страну со всеми ее противоречиями и сложно изрезанным культурным ландшафтом. Мнение обывателя формировалось тенденциозными пропагандистскими телепрограммами (вроде "Америка с Михаилом Таратутой") и публикациями в "перестроечной" прессе. В их основе лежала банальная, обкатанная десятилетиями, формула официального американского агитпропа о "стране равных возможностей", "самой свободной стране", "стране всеобщего процветания", одним словом, о новоявленной свету promise land - земле обетованной. Стоит ли удивляться, что теперь маятник российского сознания резко качнулся в противоположную сторону, в сторону антиамериканизма (а в ближайшем времени эти настроения проникнут и в обывательские толщи). Мы дорого платим за обольщение иллюзиями и неумение (нежелание!) принимать вещи в их противоречивости и амбивалентности. Впрочем, и среди нас есть те, кто знает, что США - это не только Шварценнегер и биг-мак, но и Торо, и Фолкнер, и Дилан, и т.д.
Лу Рид относится именно к этому ряду.
Он - бруклинский еврей. Точнее - нью-йоркский интеллектуал, что уже само по себе вносит его во внушительный список культовой богемы: Керуак, Берроуз, Гинзберг, Сэлинджер, Беллоу, Мейлер... Возникающие ассоциации (битники, Гринич-вилледж, эйзенхауровские кофейни, Dostoevsky & Борис Виан, дзэн плюс провокационный намек на гомосексуализм) отнесем на счет нашего романтического самообразования образца 80-х годов. Хоть Лу и не светился в этой компании - он принадлежит следующему поколению - но его творчество до сих пор продолжает транслироваться на все той же волне неискоренимого битничества.
Он принадлежит Нью-Йорку - этой вавилонской блуднице, бездушному космополиту, и немыслим без него, как и все вышеперечисленные персоны. Город, где "молитва об одиночестве - единственная, которую небо исполняет мгновенно и с радостью" (Сэлинджер). Город жесткого ритма жизни. Город-механизм. Город-жернова. "NYC - это не Америка," - говорят американцы. Насколько это не Америка, настолько и Рид не американец (в чем его корневое отличие от Дилана, с которым он всегда будет сопоставляться, который любит Америку, даже ненавидя ее). Рид равнодушен к Америке. Он может отпустить в ее адрес разве что нецензурщину (Motherfucker). Его мир - Нью-Йорк, принимающий черты urb orbis. Это характернейшее свойство мировоззрения Лу. В той же Motherfucker он говорит: here in the big city we got a word, противопоставляя Америке, где правят бал ханжи и лицемеры, пытающиеся на все естественное, правдивое и честное наложить табу, "большой город", где над этим ханжеством в открытую смеются и даже издеваются, называя вещи своими именами.
По этому большому городу Рид водит слушателя, как на экскурсии: в альбоме мы увидим и Бруклин, и пиццерию Тоттонио, и заведение Эла и Ширли (Egg Cream), и Кэнл-стрит, и многоэтажки (blocks) под закопченным от смога небом (Hooky-wooky), и портовые доки, и бойни (Finish Line), и двор за оконным стеклом, и сцену с соул-сингером (однозначно негром) на ней (Set the Twilight Reeling). Пожалуй, ни у кого из рок-поэтов пространство не присутствует столь зримо и осязаемо, как у него. Еще дебютный альбом "Велвет Андеграунд" 1966 года был полон образами улиц (их углов) и комнат. "Берлин" 1973 полностью раскрыл это дарование Рида -пластинке присуща почти театральная зрелищность, едва ли не визуально ощутимая эксцентрика (нечто отдаленно похожего удалось достичь в свое время "Битлз" на "Сержанте Пеппере"). "Кони-айленд бэби" 1976 и "Нью-Йорк" 1989 продолжили серию реалистических зарисовок все того же одного "большого города", который присутствует в каждой работе поэта, как бы он его ни называл. Magic and Loss 1992 вводит слушателя на этот раз в интерьеры: медитативно сосредоточенная Dreamin', подобно матрешке обнаруживает комнату вымышленную (явленную в грезе, дреме - dream) в комнате реальной, которая, собственно, не комната, а больничная палата. (Мы еще вернемся к этому альбому - одному из самых глубоких и вместе с тем герметических, сложных для понимания в истории рок-музыки).
Большой город в альбомах Лу Рида - зачастую прямой набросок с натуры, а иногда опосредованное изображение, данное сквозь призму личных воспоминаний. Альбом 1996 года - работа человека, за плечами у которого долгий и извилистый жизненный путь, горький опыт разочарований и потерь, человека, который именно сейчас начинает задумываться о прожитом и пытаться соотнести себя с течением времени, найти точку опоры в хаосе материи, и, оттолкнувшись от нее, подойти к своему финалу. Эти же вопросы в какой-то мере ставил и предыдущий альбом (Magic & Loss), однако четких ответов там нет - нет их и в Set the Twilight Reeling, но намечена дорога к ответам, и потому тон этого альбома получился намного светлее предыдущего, поражающего своей безысходностью. И оба они противостоят доведенному в современной масс-культуре до идиотизма культу молодости, красоты, здоровья; эстетике лощеных стерильных манекенов. Set the Twilight Reeling, как отмечалось выше, "обратная" рефлексия человека, чей зенит давно позади. Тема Magic and Loss более жестка и натуралистична - болезнь и смерть. Причем смерть не "красивая", не эстетизированная смерть голливудских боевиков, а затяжная мучительная агония, отягощенная неготовностью человека к своему концу, мучительной, но бесполезной борьбой за жизнь. Жизнь, кстати, намеренно подается Ридом в подчеркнуто абсурдном, бессмысленном, непостигаемом ракурсе: life's like Scanskrit read to a pony. Жизнь столь абсурдна и непостижима, что хочется вообще отказаться от попыток ее осмыслить: these thoughts that I'm thinking, it must be better not to be thinking at all (What's Good).Однако человек продолжает лихорадочно цепляться за жизнь. Почему? Прежде всего - из-за неизведанности, из-за незнания смерти. Протагонист альбома жаждет вернуть "все это" (all of it), любой ценой. Ни религия, ни рациональное знание не дают ему объяснения и удовлетворения. Ничто не в силах остановить распад тела и души (I don't believe in this mystical shit... I want all of it, not some of it, all of it). Эти слова подчеркнутым рефреном повторяются на протяжении всей композиции (Power and the Glory), название которой прямо отсылает к важнейшей христианской молитве - "Отче наш".
Итак, герой молится - страстно молится - о жизни. Однако Бог нем, ему нет никакого дела до судьбы одного-единственного человека. Вместо Бога человеку отвечает пустое и равнодушное (равносправедливое?) нечто (русскому читателю наверняка придет на ум параллель с андреевским "Неким в сером"), персонифицированное в образе Волшебника (Magician). Структура альбома и заключается в диалоге между двумя этими персонажами. Форма диалога привносит в ткань произведения характерный для Рида еще в "Берлине" элемент театральности, подкрепляемый своеобразными подзаголовками, данными каждой композиции. Так, инструментальная минутная интродукция Dorita имеет подзаголовок Spirit (Дух). Первая вещь альбома - Thesis. Вторая - Situation (Расположение) и так далее. Композиции Cremation предпослана фраза Ashes To Ashes - еще одна аллюзия на христианскую молитву (слова из протестантстской заупокойной службы: ashes to ashes, dust to dust [пепел к пеплу, прах к праху <возвратится>].
Антагонист разыгрываемой драмы, Волшебник рисует герою безрадостную картину абсурда жизни (What's Good), слепой прихоти смерти (Sword of Damocles), неизбежности исчезновения "с поверхности земли" (Cremation). Cлова Волшебника несколько ироничны, музыка по-ридовски схематична и жестка, холодна и однообразна - это прессованный пост-панк. Ответы умирающего, наоборот, полны бессильных порывов, чередующихся нервных всплесков энергии и вялых коматозных замираний. Здесь музыка Лу Рида колеблется в диапазоне от ватной апатичности до истеричной хард-роковой плотности. Ощущение надрывной жажды жизни в Power and the Glory создается яркими вспышками женского "госпел"-контральто (голос совершенно черный и потому пронзительный). В мольбе к волшебнику (Magician) униженно-бессильная вялость, это жалоба: музыка здесь предельно лаконична и проста. В бреду-воспоминании (Dreamin') - электронный фон, легкие цитаты психоделии. И внезапный новый - отчаянный! - всплеск энергии в предельной мольбе: вновь Power and the Glory, на этот раз лихорадочный быстрый фуззированный рок.
Но в целом Риду (на последних альбомах он выступает и в роли продюсера) удалось добиться общего впечатления ровной, слегка нудноватой, рефлективной музыки без особых вывертов, музыки с крепким "примитивистским" каркасом, который вызвал фурор по выходу "Велвет Андеграунд" в эпоху безраздельного господства мелодизма в роке. По жанру Magic and Loss - стопроцентный концепт, совершенно неожиданный, во-первых, в 1992 году, во-вторых, от "духовного предтечи панк-рока".
Эта ровность держит нервы слушателя в постоянном напряжении. Альбом не назовешь увлекающим, для его восприятия необходимы определенные усилия, работа и сердца, и головы. Да и тема не предполагает особого развлечения. Ближе к концу напряжение достигает пиковой точки - традиционно за этим следует разрешающая тема примирения. Во всяком случае, так трактовала тему смерти европейская культура со времен Апулея. Удивительно, но никакого религиозного или мистического пафоса в финале нет. Более того, не наступает и мучительной кончины нераскаявшегося грешника. Нет и андреевского ужаса перед равнодушием смерти. Лу Рид намеренно отстраняется от темы смерти в самый последний момент, нарушая таким образом все правила и традиции. Его смерть так же индифферентна, как и жизнь (иудейский "шеол"). И если альбом начинается с описания абсурдности бытия, то завершается он не менее абсурдным описанием смерти. Вот почему мы говорим о том, что ответов на вопросы, поставленные здесь, в Magic and Loss, Лу Рид не дает.
Ни до, ни после этого альбома в рок-культуре не было столь пристального взгляда на смерть. Никто не подходил к ней так близко и так реально, так четко, до болезненной натуралистичности. Да, герои умирали в песнях и прежде, но всегда (и в этом специфика рока периода "бури и натиска") романтично и красиво. Они встречали смерть и, страдая, наслаждались ею, как античные воины. Рок разбудил языческие архетипы в массовом сознании, расшевелил тысячелетние пласты древних культов с их телесными иррациональными трансами; рок-концерты и фестивали были отголосками дионисийских мистерий, вакхических безумств, и новые орфеи были их жрецами и оракулами. Герои наслаждались смертью в трансе инцеста и убийства (The End "Дорз"), бессмысленной гибелью на поле сражения (Knockin'at Heaven's Door Боба Дилана), "двойной" смертью в припадке ревности (Fourth Times Around его же), концом в омуте наркотических галлюцинаций (Sister Morphine Роллинг Стоунз), но никогда не бились в припадке боли на больничной койке, моля продлить жизнь хотя бы на мгновение.
Отчего же именно Лу Рид создал такой альбом?
Мы знаем богемный карнавал шестидесятых по его "лицевой" стороне, как могучий творческий всплеск молодых творцов, но забываем, что он имел и "оборотную сторону". Лу был знаком и с изнанкой той "романтической эпохи". Пряная атмосфера культурного нигилизма в Гринич-вилледж (как и в Хейт-Эшбери, и в Сохо) имела оборотной стороной уродливый быт "дна", где перемешаны воедино всевозможные пороки, наркотики, проституция, демагогия политических и духовных лжемессий. Недоучившийся студент из неблагополучной семьи, подрабатывавший репортером в бульварных газетах, Лу долгое время вращался в подобной среде, вынеся оттуда ту ледяную иронию, доходящую местами до цинизма, которая впоследствии будет отличать его работы. Любовь, которая продается, и наркотики (в том числе и духовные), которые лгут - Рид попробовал героин еще подростком, и вскоре оказался лицом к лицу с реальной (а не моделированной) смертью: укол грязным шприцом повлек за собой заражение крови, Лу спасся разве что чудом. В Magic and Loss он говорит: That mix of morphine and dexedrine, we use it on the street, it kills the pain and keeps you up, your very soul to keep. But this guessing game has its own rules, the good don't always win...[Та смесь морфия и декседрина, которую мы употребляем на улице, уничтожает боль и взбадривает тебя до глубины души. Но эта беспроигрышная игра имеет свои правила - добро не всегда побеждает...]
Этот мир задворков "эпохи бунта" и явил себя в гротескных образах дебютного альбома. Его материал был создан Ридом совместно с увлекавшимся модернистскими музыкальными экспериментами британцем Джоном Кэйлом (Cale). Именно он увлек Рида идеей заняться музыкой всерьез (к этому времени тот неплохо владел пианино). Вместе с гитаристом Стерлингом Моррисоном и барабанщицей Морин Тейкер они принимают название The Velvet Undeground и приступают к репетициям. Однако реализовать себя они смогли только в 1966 году, когда их заметил к тому времени уже скандально знаменитый и внезапно разбогатевший Энди Уорхол. При его спонсорстве + продюсировании и был выпущен первый альбом группы (в записи принимала участие легендарная впоследствии Нико), вызвавший фурор в тогдашней "рок-тусовке". Конечно, этот диск не являлся полным выпадением из музыкальной стилистики времени, но многое здесь было в новинку, намеренно провокационно и резало слух. Музыка - намеренно грубая и упрощенная (это в те-то годы, когда рок эволюционировал к сложным структурам и крупным формам!); тексты - совершенно "ридовские", реалистичные и агрессивные. Все это будет оценено лишь десятилетие спустя, когда панк-рок откроет большой выразительный потенциал в грубой однообразной музыкальной фактуре. А тогда диск встретили в штыки и публика, и критика, что принесло "Велвет Андеграунд" известность "от обратного".
Настроение этого альбома довольно мрачное. Композиции Venus In Furs и Heroin производят даже отчасти неприятное впечатление. Герои альбома - маргиналы с распавшимися телами и душами. Это своего рода "чернуха", если можно применить подобный термин в данном контексте. Это, если хотите, рефлексия бомжа, предсуицидная апатия, сродни "нирвановской" (в творчестве покойного Курта Кобейна много общего с "Велвет", практически все диски "Нирваны" полны неосознанных аллюзий на этот альбом). Однако общее "энергетическое поле" здесь - абсолютно в духе времени; даже в апатии чувствуется пульс, даже в нытье - вопль! И в этом принципиальная разница между роком шестидесятых-семидесятых и роком последующих лет: первому свойственен не эскапизм (как зачастую утверждается), но восстание, сопротивление, а вот второму - действительно, бегство от реальности. Альбом ВА - не исключение из общего правила. Финал его - звон бьющегося стекла и стремительный скрежет соло-гитары в European Son (именно Европа стала цитаделью левого бунта в 1968-78 годах).
Как всякий искренний художник, в своем творчестве Рид мучительно переживает двусмысленный характер положения артиста в буржуазном обществе, где на одном полюсе - "чистое искусство" с "экстремальными фантазиями", а на другом - псевдоэстетические претензии обывателя, на которые ориетируется индустрия шоу-бизнеса, от которой особенно сильно зависят (увы!) такие виды искусства, как музыка и кино. Подобно любому еврею-интеллектуалу, Рид весьма плодовит: в его активе 21 альбом, не считая совместных с другими артистами записей, а также участия в саундтреках. Поэтому его работы далеко не равноценны: удачные реалистические альбомы чередуются с неожиданными заходами в коммерческий глэм-рок (некоторые альбомы 70-х сделаны в духе раннего Боуи) или в авангардистские, чисто формальные трюки (Metal Machine Music 1975).
С середины 80-х темпы работы Рида заметно снизились, что свидетельствует о нескольких вещах: или он добился финансовой независимости и теперь может располагать временем по собственному усмотрению, а не согласно условиям контрактов с фирмами звукозаписи; или накопленный творческий и жизненный опыт требует спокойного сосредоточенного осмысления и анализа, что не терпит спешки; или Рид просто устал, "исписался" и вышел в запас. Скорей всего, в какой-то степени не лишены основания все три причины.
Во всяком случае, все они отразились на Set the Twilight Reeling. В отличие от Magic and Loss, музыкальный материал этого альбома разнороден, хотя и проникнут единым настроением. Тексты песен содержат типичную "ридовскую" иронию, воспоминания и осознание прожитой жизни, типичный же гротескный реализм, социальную критику, мягкий лиризм, поиски философского обоснования своего индивидуального бытия, страх перед распадом и концом, хаосом материи, попытки противопоставить им "новонайденного себя" (new found man), преодолевшего ловушки житейских иллюзий.
Имея дело с проблемой маргинализма, никак не миновать критики в адрес общества. Подспудно она имеется на всех альбомах Лу Рида, на последнем же переходит в несколько иной план. В Egg Cream Лу играет бытовыми стереотипами "среднего американца", забавно пародируя свойственное разговорной речи англосаксов перенасыщение "вещизмом", конкретными наименованиями вещей, предметов, напитков, еды, фильмов, автомобилей и т.п. Густой, насыщенный, тяжелый саунд, неспешно катящейся вперед мелодии с толстой прослойкой ухающего безладового баса придает особый идиотизм регулярно повторяющемуся припеву (переделанной детской каламбуру-считалке: I scream, you scream - ice-cream, ice-cream). Рид поет: you scream, I scream, we all want egg cream [ты кричишь, я кричу - мы все хотим яичного крему].
Еще более злобна, даже цинична вышецитированная Motherfucker, объектом удара которой служат политики-консерваторы и морализирующие фундаменталисты, чей голос в современной Америке слышнее с каждым годом (один из них, сенатор Роберт Доул, поминаемый Ридом). Спекулируя на извечном стремлении мещанина к "семейным ценностям", они используют борьбу с либеральной распущенностью (прежде всего с наркотиками и порнографией) для достижения своих политических выгод. Спору нет, возможно, это дело и было бы благим, будь они искренни и нелицемерны, однако ограничение либеральной свободы "компенсируется" исключительно филистерской демагогией о "возврате к семье", а зачастую эпатажное и шокирующее новаторское искусство - откровенно суррогатной продукцией, рассчитанной на мещанское стадо. Мы имеем лишь отдаленное представление о накале этой борьбы, при том что в самих США она приводит в смущение многих даже отнюдь не левых деятелей культуры и политики. В самом деле, после относительно вольных (по американским, традиционно консервативным, меркам) 70-80х годов вновь стал ужесточаться цензурный прессинг, и, как следствие, диктат официозных мнений по всем основным вопросам. Речь идет даже не о радикальной политической фразе - все "радикальное" и псевдорадикальное оказывается под запретом. К примеру, альбом группы Black Crows "Amorica" в начале 90-х в США "по цензурным соображениям" вышел с черной обложкой, в то время как в Европе он появился с оригинальным изображением - женскими трусиками из американского флага. На продаваемых в Штатах CD обязательно указание: содержит диск нецензурные выражения или нет. И это при том, что ежемесячно в стране выходят тонны поп-альбомов с таким дебильным и пошлым содержанием, что оно стоит всей ругани, какая только есть в языках народов мира? И это при том, что каждый второй голливудский фильм культивирует насилие и преступление? И это при том, что любой ребенок может приобрести комиксы, где также царит насилие и преступление?
На этих новых пуритан Рид и обрушивает весь свой сарказм. Достается и Роберту Доулу, "отвратительному настолько, что хуже него разве что секс с твоими родителями" [more disgusting than Robert Dole...and there it was sex with your parents]. Секс с родителями является здесь буквальной расшифровкой английского ругательства "motherfucker", не имеющего точного соответствия в русском языке, но семантически равного ненормативной фразе "ёб твою мать" - одного из ругательств, связанных с понятием рода и, вероятно, имевших некогда значение сакральной формулы. Так что Рид конкретно называет тех, кого он имеет в виду - республиканцев (republican shit, республиканское говно), пожилых уродов (ugly old men), перепуганных "молодой сиськой и членом" (scared of young tit and dick). Они говорят: "Вам нельзя делать то, что вы хотите, вам нельзя смотреть на это и на то, нельзя это курить и нельзя это нюхать". Они make a mockery of our freedoms - издеваются над нашими свободами. В свою очередь Рид издевается над ними: "они бы трахались со своей любимой большой птицей" (would bed their beloved Big Bird), недвусмысленно оскорбляя священный (для среднего американца!) фетиш - герб Соединенных Штатов, большого орлана. Такие слова он находит для Америки и тут же противопоставляет ей "большой город", о котором говорилось выше; кретинскому патриотизму - свободный космополитизм; демагогии - свободное слово. Here in big city we got a word...have a name for people like that, it's "hey motherfucker" [Здесь в большом городе у нас есть словечко...имя для таких людей, как они: "эй, ***!"].
Интимные переживания отражаются в таких вещах, как Trade In, Hang On to Your Emotion, Adventurer, отчасти Riptyde. В Trade In Лу замечает: I wanna trade in a fourteenth chance at this life. I met a woman with a thousand faces and I want to make her my wife. Не знаю, был ли он четырнадцать раз женат, но смысл этой фразы, кажется, в постоянном возвращении к доверию человеку, несмотря на все разочарования, которые люди приносят друг другу.
Старый человек у Рида - это не просто пожилой, старик. Старый - это герой Magic and Loss, сломленный, раздавленный абсурдом бытия. Ужас перед развалом тела и, что особенно страшно, духа сквозит в композиции Riptyde (одно из возможных русских слов для передачи значения ее названия - "распад"). Мощная хард-роковая мелодия, где использован хендриксовский дисторшн, как нельзя лучше передает весь этот ужас. Она в буквальном смысле терзает ухо. В тексте возникает зловещая иллюстрация - картина Ван Гога "Вороны на пшеничном поле", последняя, созданная им перед самоубийством. Это та тема безумия, подстерегающего ранимую личность, которая так свойственна европейской художественной культуре со времен Шекспира. Недаром в альбоме Рида мелькает и тень Гамлета (NYC Man).
Проблему, поставленную в Riptyde, Рид решает в Trade In:
...we said goodbye me and my old self.
Each day he vanished more and more,
As I became someone else.
He actually was murdered, I had taken him apart,
But when I put him back together,
I couldn't find his heart.
[Мы распрощались со мной и моим старым я. Каждый день он исчезал все больше и больше, и я создал кого-то другого. Он был по-настоящему убит, он ушёл куда-то прочь, но когда я вернул его обратно, я не нашел у него сердца.]
Теперь Лу полностью расстается (пытается расстаться) со "старым собой". Опору в хаосе, противовес страху смерти и распада может создать "новонайденный человек", которого мы ищем всю свою жизнь и зачастую так и не находим. Стать этим "новонайденным" - значит понять жизнь, принять ее и приблизиться к ее смыслу, безбоязненно встретить смерть, которая так же слита с жизнью, как добро слито со злом, а черное с белым.
You can't have the flower without the root
You can't have the fire without the soot
Even a stripper needs her red tassled suit
And we were meant to be.
(The Proposition)
[Вы не можете иметь цветок без корней, вы не можете иметь огонь без копоти, и даже стриптизерка не может без своего узкого красного платья - такими нам назначено быть.]
Понятие и принятие такой амбивалентности бытия и есть итог размышлений Лу Рида, вылившийся в финальный монолог, Set the Twilight Reeling: "Я принимаю новонайденного человека", I accept the new found man. Twilight значит "сумерки, полумрак" - ни черное и ни белое, а их смесь. Такова жизнь. Таков вечер жизни. Таков Лу Рид.
Он мало известен у нас, а жаль. Что же касается судьбы его творчества в США, то Рид прежде всего известен как франтмен "Велвет Андеграунд", группы просуществовавшей всего несколько лет, но после "панк-революции" ставшей "культовой", "знаковой", "легендарной" и прочее в том же духе. Их знаменитый дебютный альбом в 1995 году был торжественно переиздан на "современном носителе", компакт-диске, с включением ранее не публиковавшегося материала. Пару лет спустя Джон Кэйл (тоже имеющий за плечами долгий послужной список) и Стерлинг Моррисон предложили Риду сделать "реюнион", от чего тот, слава богу, отказался, однако наигранные ими студийные треки вышли под лейблом "The Velvet Underground. Peel Slowly and See". К сожалению, с ними не было Нико с ее странноватым вокалом - она умерла в начале 80-х от наркотической интоксикации.
Лу Рида очень уважают Патти Смит, Том Верлейн, Дэвид Бирн и Генри Роллинз.
С.ТЕПЛОВ
Монах
Во второй манге тихого месяца Хат, когда с ветвей нолу облетает желтая листва, а пение монахов на утренней молитве разносится далеко вокруг и тает в дымке далеких горных вершин, я сидел перед Учителем и ждал. Пришло мое время, я должен получить один из двенадцати вопросов. Мы сидели на открытой террасе. Последнего Слова, дул холодный горный ветер, он шумел где-то в вершинах. Учитель сидел с прямой спиной и смотрел вдаль. Его взгляд скользил по горизонту, темные, узкие губы были поджаты.
- Происхождение живого, - медленно сказал он. - Завтра на рассвете отправишься в монастырь Даврое. Я дам тебе письмо к настоятелю. Он отвезет тебя в Келью-Над-Миром. Без ответа не возвращайся. И еще. Я даю тебе любой срок.
Я прожил в монастыре Алнаг восемь лет и два месяца, я доверял Учителю как отцу, но никогда, быть может, до конца своей жизни я не узнаю, почему он задал мне именно этот вопрос. В тот миг, рядом с ним, на мгновение мне показалось, что ответ готов. Но я промолчал и принял из рук Учителя сосуд с дымящимся анкавром.
- Не торопись с ответом, - сухо и отстранено сказал Учитель на прощанье. Он провел меня до ворот.
Сегодня пятая манге синего месяца Гдак, я сижу на жесткой холодной скамье в Келье-Над-Миром, над безбрежным полем облаков и мне кажется я эта келья на всю оставшуюся жизнь стала моим последним пристанищем. Я знаю все и ничего. Я знаю наизусть все песни о Тограме и Танце Двух Братьев, о любви Ролае и Долнека, о Великой Битве Тьмы и Света, но Учитель ждет мой ответ, ответ который найду я, все легенды и тонкости Учения Последнего Света он знает лучше меня.
Быстрой птицей летит тринадцатый месяц, в моем дыхании все по прежнему тают снежинки, я смотрю на темно-синее небо. Старший Брат степенно сходит с его трона и горизонт пылает в его лучах, Младший Брат зеленым шаром поднимается откуда-то справа. Я спрашиваю себя, откуда, откуда они появляются, почему Братьев на небе двое, почему месяцев семнадцать, почему мое имя Свагол, почему снежинки тают, почему? Я словно возвращаюсь в детство, где задавал эти вопросы отцу и матери и ответ не получил до сих пор. В моей душе вновь поднимается тоскливое, гнетущее чувство потерянного и не принадлежащего тебе ответа. Почему?
Здесь в келье меня навещает только один человек. Это послушник Рова, он широкоплечий и молчаливый. По вечерам он кладет на скамью немного еды: кувшин с горячим анкавром и горсть сухих плодов нолу. Он никогда не поднимает склоненную бритую голову, словно боится встретиться со мной взглядом.
Иногда мне кажется, что я знаю ответ. Однажды ночью я проснулся от странного ощущения. Я сидел в зыбкой темноте, кутаясь в старое одеяло, и слушал вой ветра за стеной. Мне было холодно и одиноко. Звезды безразлично разглядывали меня В эту ночь мне приснилось, что наш мир возник случайно, по вине нелепой ошибки, так возникает плесень на опавших плодах нолу в тихом и печальном месяце Хот. Я думал о том , что наш мир это случайная плесень на теле огромного невероятного плода. Я не мог представить себе это дерево. Странное, ноющее чувство ненужности в этом просторном, бескрайнем мире поселилось во мне после этого и не дает мне покоя.
Нечто похожее было в год Святого Наипе, холодным ветреным утром первой манге злого месяца Звиг. Я сидел среди других монахов в храме Великого Ванге, и хлопая в ладоши пел Песню Дарения. Глухой звон рангатов, бормотание монахов и слова песни неожиданно для меня не принесли привычной радости проникновения. Я пел о Великосущем, но душа моя была пуста и светлый поток единства впервые не проник в мое сердце. Я отложил рангаты, поклонился наставнику и пошел к учителю.
- Ты еще не расстался с привычным миром. Ты ждешь от учения защиты и покровительства. Ты хочешь уйти от обид и тревог и получить что-то в замен. - жестко сказал Учитель в ответ на мои слова.
- Мне больно учитель, я думал что все позади, что я нашел здесь смысл своей жизни, - сказал я и неожиданно услышал от Учителя историю о том, как плакал Вангерадумаренантар когда воины города Намадел схватили его во время проповеди, как они били его палками и он просил у них пощады.
- Ему было больно, - холодно сказал учитель.
Я вспоминаю свое потрясение от рассказа Учителя. Если боги могут плакать, то, что делать мне в этом непонятном мире. Я вновь и вновь вспоминаю его слова и думаю о том, что все живое произошло по воле надмирных сил, о нас не знающих и не думающих, что наш мир несется в темноте мироздания к неведомой предначертанной ранее цели. Я вспоминаю пылающие деревни Надречного Панда, мольбы о помощи и звон стали, проклятия и стоны умирающих на пыльных улицах Лорами, Жонери и десятков других селений, и себя. Я сотник конницы Ксенгара Нпаесу, я убивал их беззащитных жителей. Мерзкий сладковатый запах трупной вони вновь забивает мне ноздри.
Когда Рова в очередной раз вошел в мою келью, я сказал. - Посмотри мне в глаза, брат. Он поднял голову и я увидел бешенный взгляд полный холодной ненависти. Его глазами на меня смотрело мое прошлое. Эти смуглые широкоскулые лица с надрезанными ноздрями я запомнил навсегда. Я рубил их сплеча, и сжигал их дома. Рекув Надречного Панда отказался платить ежегодную дань и отрубил голову наместнику Паро, в ответ на это, Ксенгар Нпаесу отдал нам эту страну на растерзание. Мы набросились на нее как голодные васпры, страны с таким названием больше нет, сейчас это безжизненная равнина между Бронией и южной границей владений Нпаесу Великого. Я опустился на колени и закрыл глаза. Песня Братства комом стояла в горле, и я пел ее через силу, с трудом вспоминая слова.
Рова стоял молча, его губы дрожали, его трясло от непереносимой боли и ярости.
- Ты был сотником конницы Ксенгара Нпаесу , - медленно сказал он.
- Ты родом из Надречного Панда, - ответил я.
Он узнал меня сразу. Уголки моих глаз подрезали в школе топора Долген , когда мне было восемь лет. Все тринадцать месяцев он ненавидел меня и приносил еду , и знал то кем я раньше был в мире Двух Братьев, а я печально размышлял о происхождении живого. Долгие годы я гордился своим свирепым взглядом с искусственно поднятыми веками. Теперь это стало моей печатью.
Я поднял со скамьи одеяло, взял в руки прислоненный к стене посох и вышел из кельи. На улице дул резкий холодный ветер. Он бросил мне в лицо горсть колких снежинок. Я покрепче подвязал веревку на поясе и вышел за ворота монастыря Даврое. Я знал ответ на вопрос Учителя.
Учитель был тяжело болен. Он лежал на скамье в своей келье, ее окна выходили на Сад Ангкуре. Он тяжело и надрывно кашлял под теплой шкурой горного капанеру. В темную келью неслышно вошел послушник и налил в кружки анкавр.
- Ты пришел, Свагол. - тихо сказал Учитель. Его глаза лихорадочно блестели в неверном свете настенного факела.
- Я готов к ответу, - сказал я.
- Я просил...я просил тебя не торопиться с ответом, - с трудом произнес Учитель, жизнь уходила из него с каждым словом. - Ты слишком горяч, сотник.
- Я готов к ответу, - повторил я.
- Хорошо... говори. Происхождение живого, - сказал он.
- Я не знаю, - ответил я и опустил голову.
Учитель долго молчал. Было слышно только его посвистывающее тяжелое дыхание и треск смолы на факеле.
- Утром, после ночи любви, утром светлого месяца Енг, прекрасная и нежная Ангкуре, покровительница всех влюбленных, любимая ученица Вангерадумаренантара спросила его о происхождении всего живого, - медленно сказал Учитель, - Я должен подумать, сказал он и поднялся в Келью-Над-Миром. Он провел в размышлениях три года и девять месяцев. В долгий месяц Коч ,монастырь Дарп, в котором Ангкуре ждала его возвращения, захватили голодные бродяги Хромого Тапке, они перебили всех монахов, надругались над прекрасной Ангкуре и бросили ее тело васпрам. Он покинул Келью-Над-Миром и пришел на место ее гибели. Он сел у ее могилы.
- Я не знаю, - сказал Великий Ванге и запел песню Братства.
Учитель опустился на постель и облегченно закрыл глаза.
Во вторую манге сухого месяца Хоз я сидел у постели моего Учителя и слезы текли по моим щекам. Я знал ответ.
Игнатий ПРОКОПОВИЧ
Из книги "Положение" (1999 - 2000 г.)
Посвящаю моему учителю
поэту Генадию Айги
Размышления о наблюдении за полетом стрекоз и птиц, именуемых стрижами
латание или
Поэма о солнечном луче, который появился на книжной полке ровно в 8.00 и не только об этом
околесица может дайте лето
Я, наверное, тоже пойму когда-нибудь тайну предназначения золотого цвета этих высоких деревьев
положение тоже
О тебе, спящей после бурной ночи, проведенной со мной в спорах на такие далекие от действительности темы
дальность прежде иное но
Маленькое стихотворение о событиях, которые давно отошли в сферу воспоминаний и снов
я и
Размышление о крае твоего чулка, виднеющемся из-под платья и о форме листа на дереве, заглядывающем в окно
стук бойся лишь тоже красть
О смерти, суть которой состоит, по нашему мнению, в неоправданном бездушии по отношению к людям, необходимым нам и любимым нами
узрение может без но всяк входящ
Владимир ВЛАСЕНКО
Поехали!
"История - это ошибки, которые совершают одни, а используют их другие. История - это обман, которым опутывают мир в своих интересах те, кто никогда не может совершить ошибки".
Так говорил дядя Толик, старший брат моей мамы, джазовый музыкант и "поэт", любитель хорошеньких женщин и грузинских вин, безнадежно стареющий, но живой и жизнерадостный человек. Ирония дяди Толика порой заставляла одних ругать и проклинать его, других - увеличивать дозу общения с ним до размеров суток.
Мы часто вели с ним беседы обо всем на свете и, наверное, я многое перенял от него, впитал в себя музыку, людей и чувства тех далеких лет, тех непонятных нам лет. Его рассказы волновали меня и пугали, дарили надежду и забирали последние иллюзии у моего молодого организма. Он вспоминал и придумывал, ругал и проклинал, смеялся и плакал, но всегда возвращал свою улыбку нам, своим слушателям.
- Хочешь, я расскажу тебе одну историю, которая докажет правоту моих слов, - сказал однажды дядя Толик.
Как ты знаешь, в конце пятидесятых я учился в Москве, в архитектурном институте, потом работал в одной проектной конторе и неплохо чувствовал себя при этом. Потрясающее было время. После ХХ съезда наступила оттепель и в политике, и в искусстве. Мы запоем читали книги Ремарка, Хемингуэя, популярных в то время. Глотали стихи, спорили об искусстве, ссорились и мирились. Помню однажды, то ли в 57-м, то ли в 58-м на дне рождения художника Попова, он потом уехал в Германию и довольно успешно, я почти набил морду Жене Евтушенко. Он положил глаз на мою девушку и, хотя был уже слишком пьян, пытался отбить ее у меня. Но я, все равно, не перестаю его уважать и сейчас.
Но выше всего этого, всех книг, всех стихов, всех полотен стал для меня тогда джаз. Он был тогда еще в загоне. Его клеймили, как тлетворное буржуазное влияние… Проклятые космополиты… Стиляги… Тунеядцы… "От саксофона до ножа один шаг"… "Кто сегодня любит джаз, завтра родину продаст". Все это сейчас известно и вызывает только смех, а тогда… еще и слезы.
У нас был маленький "бэнд": рояль, контрабас, труба, ударные. Таким был постоянный состав, но к нам иногда присоединялся еще кто-нибудь. Пару месяцев с нами играл даже Алексей Козлов, который основал потом в начале 70-х джаз-рок команду "Арсенал". Он тогда был еще совсем молодым. Я играл на контрабасе. Эдуард, аспирант-химик, на ударных. Александр, он по образованию был, кажется, авиационным инженером, на рояле и, Юра на трубе. Юра работал где-то в почтовом ящике и, насколько я понимал, занимался реактивными двигателями, совершенно секретными реактивными двигателями. Но он не любил говорить о своей жизни. Мы все не особенно распространялись. Нас объединяла музыка, стихи, друзья, женщины (да, они объединяли) и еще раз музыка. Вот такой составчик. И физики, и лирики, и политики. Я имею в виду - джаз.
Душой, сердцем, настроением всей нашей компании был Юра. Небольшого роста, он заслонял всех нас своим талантом жить. Его лицо было открыто, как дверь на кухню, и все могли зайти на огонек отогреться, объясниться, улыбнуться. Его глаза и улыбка излучали спокойствие и уверенность. Он был нашем сердцем. До сих пор помню интонации его голоса: "Ну, что начинаем?... Раз-два... Раз-два-три... Поехали!"
Где-то в 59-м к нам присоединилась девушка Таня, студентка МАрхИ, красивая и талантливая, хотя мы все тогда были талантливыми. Она иногда пела с нами, но чаще просто смотрела на Юру, не отводя глаз, питаясь только его музыкой, улыбаясь его импровизациям и хмурясь на каждую фальшивую нотку. Это была Любовь. С большой буквы. Все завидовали им и я не был исключением.
Так мы и жили в течение нескольких лет. Играли для себя, для других. Играли в каких-то жалких ДК, случайных квартирах, на танцах. Мы играли и мечтали, жили и во что-то верили, но все это было недосягаемым. Нас осуждали за джаз, прорабатывали на комсомольских собраниях, даже забирали в милицию. Помню, я однажды со своим огромным контрабасом бежал, радуясь, по каким-то переулкам, петлял и выкручивался, пока не заблудился окончательно. Вывел меня к метро старый чекист, на пенсии, как он мне представился, любитель Вагнера и Бетховена.
У нас были проблемы по месту работы, но мы опять сходились и продолжали играть.
В самом конце 60-го года меня вызвали в КГБ. В общем-то, я, как мне казалось, догадывался о чем там будут говорить со мной, но я был тогда еще очень наивным молодым человеком. Все представлялось мне игрой, из которой я обязательно выйду победителем и все препятствия останутся позади. Но все оказалось не так. Они сразу взяли меня в оборот. Они расспрашивали обо мне, о моей работе, о моей карьере, о джазе, но больше всего их интересовал Юра. Что он говорит? Что он думает? Что он пишет? Что он ест? Они пропустили через мои уши такую уйму вопросов, что мозги мои превратились в мясной фарш. Но, как я потом понял, через Юру они хотели выйти на кого-то из его коллег, руководителей. Их интересовали Юрины разговоры о своей работе, об этих проклятых двигателях. Пол дня я просидел в их конторе, в темном, сыром кабинете, отвечая на бесконечные вопросы. Они угрожали, уговаривали, объясняли, опять угрожали. В конце концов я подписался по нашими рассказами антисоветских анекдотов, чтением не разрешенных книг и мелкобуржуазным джазом.
Дядя Толик удивил меня в который раз. Он сидел погруженный в себя, задумчивый и унылый, каким я его никогда не видел. Он молчал и только курил сигарету за сигаретой, большими затяжками.
- Так вы настучали?
- Тогда мне это казалось наименьшим злом, - дядя Толик смял коробку спичек и они посыпались с тихим шорохом на пол.
- А дальше что?
- Через месяц Юра пропал, Именно пропал. Его нигде не было. Мы искали везде, где только можно: дома, на работе, у знакомых, в больницах, в моргах. Таня сходила с ума и только я не хотел верить, что был причиной его исчезновения. Мы все разлетелись и больше не играли вместе.
А потом был 1961 год… 12 апреля… первый человек, советский человек, полетел в космос. Мы все страной радовались этому достижению… И знаешь кого я узнал в Юрие Гагарине?.. Юру.
- Гагарина?
- Я клянусь тебе. Нашего Юру, только фамилия у него тогда была Григорьев.
- Ну, вы загнули. Может вам показалось?
- Тогда я был уверен, готов был дать на отсечение руку, что это он. Юра. Ты ведь читал, наверное, что раньше ходили слухи, мол, первым космонавтом был сын авиаконструктора Ильюшина, но он не выжил в полете. Так, может в этом есть доля правды и Юру использовали. Только ему повезло, что он выжил и этим опять воспользовались.
- Но ведь это не так просто - полететь в космос и выжить. Для этого нужны…
- Еще в институте у него было уже 50 прыжков с парашютом. Он очень увлекался этим спортом. Не знаю как с высшим пилотажем - об этом он не говорил. А как он спускается на парашюте сам видел. Вообще он был парень крепкий… Да, еще. Это меня окончательно уверило тогда в моей правоте. Года через два я познакомился с одним парнем, он работал в "комитете", в управлении охраны всяких там официальных лиц. Так вот, именно он сопровождал Юрия Гагарина по Америке. Однажды в Нью-Йорке Юра ходил с ним в какой-то бар, кабачок, где Гагарин даже играл на трубе с какими-то американцами. Этот "комитетчик" очень восторженно рассказывал об этом… Юра всегда мечтал попасть в Америку и сыграть с Майлзом Дэвисом, Кенни Бароном или с кем-то из своих кумиров. Каждая из "звезд" там имеет постоянное место, куда можно прийти послушать, просто посидеть под музыку или даже сыграть с ними. Надеюсь Юра осуществил свою мечту. Так что первый человек в космосе - джазовый музыкант.
- И это все?
- А что тебе еще надо?
- А с остальными вы потом встречались? Что они говорят?
- Не знаю. В 62-м я вернулся в наш город и с тех пор живу здесь. По слухам, Эдуард где-то в Новосибирске заведует кафедрой, профессор, академик. Александра в 75-м встречал в Москве, это уже намного после смерти Юрия Гагарина в 68-м. Хотел спросить, но раздумал в последний момент. Расстались мы хорошо, он приглашал к себе в любое время, но мы так и не виделись больше.
- А Татьяна?
- Татьяна?… А ты ее знаешь - это моя жена, твоя тетя Танка.
Александр МУХАРЕВ
Поэтический резентизм
Лет восемь назад, в 1992 году, я осознал внезапно, какое слово подходит к тому, что я сочинял и вообще пытался выразить во всех без исключения текстах. Мне в руки попала книжка "Биология в космосе" (или, почти, вроде похожее название), где речь шла о том, что в условиях невесомости астронавты на орбитальной станции вырабатывают в своих организмах своеобразные вещества - средства защиты; их телесная природа и психика в отрыве от земли, приспосабливаясь к состоянию безинертности как-то перестраивается и включает механизмы сопротивляемости (резистентности).
Понятие "резистентность" я взял на вооружение.
Метафора "безвоздушного пространства" как нельзя кстати отображала сущность процессов, которые протекали (да и сейчас "бегут") в искусстве, культуре и обществе того времени.
Можно себе представить, что империя СССР была нашим домом, замкнутой планетой - миром, корнями вросшим в идеологическую почву социализма. И вот после августовского путча - парад автономий. Сегменты державы, как изолированные космические модули, дружно взлетели за горизонт, в звездные дали ради "процветания" собственного и прогресса всего.
Поэзия мной воспринималась как приключение в космическом измерении. Бывает ощущение: так рифмы и образы припирают к стенке, что хочется снять скафандр и, как тот дяденька - персонаж из фильма "Миссия на Марс", погореть в слоях атмосферы - творчески завершить "экспедицию", движение в сверкающем вакууме…
Возвратимся же к ситуации примерно середины девяностых. Локальный "поэтический космос" для меня выражался именами таких известных в "народе" звездных героев, как Руслан Панченко, Андрей Жвакин, Славик Дмитренко, Андрей Поспелов, Микола Павленко и прочих. Но виделось также: у них в словесной реальности уже так спрессовалось все, так сильно, что копировать их путь или в чем-то перенимать стихотворный опыт не представлялось разумным.
Поэтому, оглядываясь на бесконечность вперед, на Москву и видя товарищей типа И.Жданова, Д.Пригова, ну и других, не хотелось воспринимать их произведения серьезно. Концептуализм и разнохарактерный постмодерн - это ветви, туннели, зыбучие тупики, в коих давно не слышно человеческих звуков. Сплошь - мычание автоматических затворов и урчание механических заговоров. Эти "подземные" ходы в литературе, слава Богу, прорыты без нас. Так чего ж совать нос в это копошение волшебных деталей неживого андерграунда? В поверхностном космосе - тонкие излучения и вспышки суперновых голосов, а здесь - заброшенные методы раскопок "самоценного" слова и галлюциногенная пыль.
Хотя, допустим, отдельные норы, в которых трудятся авторы "Митиного журнала", "Комментариев" - соты астероидов, достойны вполне обитания поэтов (например, Д.Волчека, Секацкого, Скидана…), но все-таки Петербург - это своя система, и ее литературные образцы порою сложно и невозможно продублировать в местной среде, проклонировать что ли…
И Днепропетровск, и всякие столицы, культурные "центры" все перемешалось в космическом хаосе, пустоте или говоря конкретней - болоте.
И, подобно Мюнхгаузену, я профантазировал себе забавную схему или сказку - надо вытаскивать "поэзию" из трясины. Конечно - за хвостик волос!
Наследие Запада - классические и модернистские сочинения авторов калибра Готфрида Бенна, Эзры Паунда, Дерека Уолкотта, Леса Мюррея и остальных (тех еще, кто молоды и резвы) естественно стоит переваривать и лабораторно изучать, дабы эффектно перемещаться вдоль небесного экватора определяющих течений в поэзии.
Добавлю еще, что в контексте "резентизма" - сопротивляемости организма на превратности космической действительности я и начал позиционировать, выставлять собственные вещи.
Только удивительно - почему "Артикль" (чисто авангардный журнал) печатал так много моих подборок… С 1994-го по 2000-й год семь раз на его страницах публиковался.
Однако главное "достижение" А.М. - это самостоятельное издание сборников. Их вышло не меньше восемнадцати.
То, что я сумел дистанцироваться и от "своих" и от "иных", может, и делает мои зарифмованные рисунки-коды объектом художественного воплощения.
Специально для "Стых"
2000
Петр АВТОР
Поэма о поэте Семене Барабанщике, его девушке Марусе и постмодернизме, соединившем их крепкими узами духовной близости
1
"При массировании траектории меридиана первое поверхностное прохождение представляет собой легкое прикосновение, затем нажим постепенно усиливается до сильного. Путь массажа должен быть точным, что бы не затрагивать меридианов, не вовлеченных в патологический процесс".
Гаваа Лувсан "Очерки методов
восточной рефлексотерапии",
Новосибирск, "Наука", 1991, стр.340.
2
"Я научилась просто, мудро жить,
Смотреть на небо и молиться Богу,
И долго пред вечером бродить,
Что утомить ненужную тревогу"
Анна Ахматова "Сочинения в двух томах",
Москва, "Правда", 1990, т.1, стр.58.
3
"Практическое применение искусственного сердца, по мнению специалистов, следует продолжать".
Газета "Факты", 4 августа 2000 г., стр.3.
4
"Я обвел глазами всех - никто не сморгнул. Нет, я положительно влюблен и безумен. Куда отлетели ангелы?"
Венедикт Ерофеев "Москва-Петушки",
Сборник "Весть", Москва,
"Книжная Палата", 1989, стр.454.
5
"Из-за панамского краха стал я поэтом,
Поразительно:
Все ведь мое поколение такое!"
Блэз Сандрар "По всему миру и вглубь мира",
"Литературные памятники", Москва,
"Наука", 1974, стр.34.
6
"В третьем упражнении вы используете ум, чтобы направить Ин в нижний Даньтянь в координации с движениями. Сначала вдохните, поверните руки ладонями друг другу и поднимите их до уровня плеч".
Ян Цзюньмин "Знаменитые стили цигун",
Киев, "София", 1998, стр.140.
7
"По словам пострадавшего, в машине, помимо множества важных документов, находилось несколько тысяч долларов"
Газета "Факты" 4 августа 2000, стр.1.
8
"Может быть, я погибну в бою у переднего края.
Может быть, целый день ты проплачешь, моя дорогая.
Быстро память моя улетучится, дай только срок!
И снаряд, разорвавшийся там, у переднего края,
Тот красивый снаряд превратится в непрочный цветок"
Гийом Аполлинер "Зарубежная поэзия
в русских переводах", Москва, 1968, стр.363
9
"В стихотворении дана запись "действительности, смещаемой чувством" человека погруженного в грустные мысли, и смысл происходящего "заслонен близостью случившегося", - как писал Пастернак о своем давнем возвращении из Берлина в Марбург в "Охранной грамоте"
Е.Пастернак "Борис Пастернак. Биография",
Москва, "Цитадель", 1997 - стр.286.
10
"Постмодернизм победил, и теперь ему следует стать несколько скромнее и тише".
Вячеслав Курицын "Русский литературный
постмодернизм", М. ОГИ, 2000 - стр.270.
11
"He roller coaster, he got early warning,
He got Muddy Water, he one Mojo filter,
He say one and one and one is three
Get to be good looking, cause he so hard to see"
THE BEATLЕS. COME TOGETHER,
"ABBEY ROAD", 1969
© "СТЫХ", тексты, 2000
Возврат
|
